Omsk state Dostoyevsky literature museum


Литературный архив Евгения Забелина

ГОЛОС ПОЭТА ПРОТИВ ВОЙНЫ

« Вечерний Омск » уже рассказывал об этом стихотворении Евгения Забелина (№34, 10 февраля 1986г.). Одно из первых антифашистских произведений омских поэтов, оно было написано в 1936 году и до сих пор нигде не публиковалось. Обнаружить его удалось в центральном государственном архиве литературы и искусства (ЦГАЛИ) – в фонде редакции журнала «Октябрь», куда Забелин, по-видимому, прислал (или привез) его из Вологды, где он жил с начала 1936 года, работал в редакции одной из вологодских газет.
Стихотворению было предпослано несколько строк из газетной информации – они объясняли его название. В архивном списке указана и дата – «июнь 1936 г .», правда, неизвестно, было ли стихотворение написано тогда или это время его отправления в журнал.
Конечно, сейчас кое-что в стихотворении Забелина может показаться наивным, но в целом этот приговор фашизму подтвердило время.

Евгений Забелин
ОН ГОВОРИТ

Площади в небо рекламы вбили,
К рельсам трамвайным прильнув
разбег,
И проплывают автомобили
К устью асфальтовых, плавных рек
Шелковый веер витрин раскинув,
Стынет бессонница магазинов.
Арки сдвигая наперевес,
Ротой солдат маршируют зданья...
Берлин когтистый и черный крест
Ставит над жизнью твоей, Германия.
Джаз надорвал литавры навзрыд.
Гибкий смычок со струной целуется...
Окрик ударил хлыстом по улице:
- Он говорит!
- Он говорит!
Хмелем намокшие губы вытерла,
Съежилась улица, и у стен.
Кверху карабкаясь, голос Гитлера
Хрипло вцепился в стволы антенн.
Ветром рванувшись, прошла тревога
На перекрестках среди дорог,
Сам полицейский, взглянувший строго,
Пальцы подносит под козырек:
- Речь произносит германский бог!..
Слушайте, слушайте, немцы, бога!
Схлынул расплеснутых толп прилив,
Автомобили стоят, застыв,
Руки по швам, навытяжку встала
Остановившаяся страна,
Чтоб, затаив дыханье, молчала
Самая прочная тишина.
Над тишиной, занывшей ранами,
Сжал костыли слепой инвалид...
Радиотрубы гремят органами:
- Он говорит!
- Он говорит!
Кружатся листья, слетаясь птицами,
И за шпионом следит шпион,
Искоса смотрят со всех сторон,
Зорко прищурясь, глаза полиции.
Мысли, прохожий, скрывай и прячь…
Герб прогибается тенью коршуна...
Над головой, под затылок скошенной,
Крутит усы господин палач.
И топора ледяная лапа
Жилы на шее грызет взасос:
Лязгают двери, идет допрос,
Скалится пулями ночь гестапо.
Вздрогнув ресницами впалых век,
Приподнимается человек,
Сбитый тупым кулаком приклада.
Шепчут окраины:
- Товарищ наш,
Ты не заплачешь и не продашь,
Ты не опустишь под пыткой взгляда...
Сонных дубинок взлетает свист,
Кожа у плеч налипает в клочьях,
Болью сочится...
- Ну, коммунист,
Так и не скажешь имен рабочих,
Тех, кто еще не попал в тюрьму?
...Агент склоняется к изголовью:
- Может!. припомнишь?..—в лицо ему
Брошен плевок, накипевший кровью.
Смятым окурком дымит патрон...
Нет, он не выдал, в упор
расстрелянный
Он, передавший пароль «Рот фронт!»
Отнятой жизни, стране и Тельману.
...Лоснится каменный холод плит
У одиночек и смертных камер,
И караул в коридорах замер:
- Он говорит!
- Он говорит!
Траурный вымпел фашистских знаков
Скорчился дрожью кривых когтей.
Здесь, за решеткой концлагерей,
В смрадной, сырой темноте бараков,
Спины подставивших под удар
Затхлых дождей, болотного гноя, —
Всех заключенных с костлявых нар
Гонят к порогам пинки конвоя.
- Смир-рно собаки! Постройтесь
в ряд!
Не шевелиться! Вставать без шума!
Нечего, сволочь, смотреть угрюмо!..
Пусть арестантский ночной парад
В грохоте лагерных барабанов
Бравой шеренгой покажет вид...
Стойте сквозь плесень гнилых туманов!
Он говорит!
Он говорит!
Словно нависнувшие утесы,
Гулко вздымаются броненосцы,
Жабрами мины торчат у дна —
Мертвые рыбы стальной окраски,
Череп проносят а железной каске —
Молча, разведкой ползет война.
В мглистых полях у могил горбатых,
Ей отдавая в пути салют,
Танки в гремучих тяжелых латах,
В грузных доспехах идут, идут...
Держат прицел пулеметных взглядов.
Пыльная мечется круговерть...
Вновь по стаканам своих снарядов
Взрывчатый пунш разливает смерть.
Залп загорится свинцовой жженкой,
Брызнет лучами шрапнельных звезд,
И, захмелев, над крутой воронкой
Дула орудий поднимут тост.
Ждут истребители по ангарам,
Каждый стервятником зоб раздув,
В клекоте птичьем, в размахе яром
Дышат бензиновым перегаром,
Чистят крылом ястребиный клюв.
В колбы отцеженный мутной пеной,
Дремлет змеиным кольцом иприт...
Перед Варшавой и перед Веной
Облачный ветер звенит антенной:
- Он говорит!
- Он говорит!
Хмурятся тучи седым надбровьем,
Набожно крестятся топоры...
Жизнь над угрюмым средневековьем
Всходит сквозь сумерки на костры.
Тянется к ней темнота клещами
И вырывает ее язык.
К сердцу и горлу приставлен штык,
Бьется падучим припадком пламя,
Падает пепел сожженных книг.
Пепел летит у дорог бетонных,
Старых казарм каменеет бронь, —
Песни поэтов, мысли ученых
На эшафотах казнит огонь.
Щеки зарницами жгут гримасы...
Ветхий профессор наморщил лоб:
Пробует пристальный микроскоп
Кровь белокурой германской расы.
Чинно нахохлится иезуит,
Формулы ткет... В тишине над ними
Плечи придворный согнул алхимик:
- Он говорит!
- Он говорит!
Но тишина шевельнулась зычная...
Смолкло охрипшее божество.
Мания бешеного величия
Прячется в тусклых глазах его.
И, отвечая затихшей речи
Окриком врубленных в память слов:
- Хайль Гитлер!
- Хайль Гитлер! — рвет и мечет
Хор дрессированных штурмовиков.
Топотом грузным и торопливым
Ринулся город в панельный гам.
Ночь, растекаясь мюнхенским пивом.
Льется по гамбургским кабакам
И выгорает, по флагам рея,
Липы берлинские шевеля...
Высится мрамором Мавзолея
Красная площадь у стен Кремля.
Радиоволны качает мерно
Предрассветная синева:
Со станции имени Коминтерна
Говорит Москва!
Говорит Москва!
Чтобы походной трубой сигнала,
Нас призывая в последний бой,
Полночь над будущим зазвучала, —
К небу взметнет молодой прибой
Музыка «Интернационала»

1936 год.
Публикацию подготовил М. МУДРИК.

НАШ ЗЕМЛЯК

Евгений ЗАБЕЛИН



Имя омского поэта Евгения Забелина (1908—1943) помнят сейчас лишь немногие старожилы нашего города. До обидного редко встречается оно и в специальных литературоведческих изданиях. В старых газетах, на страницах журналов более чем пятидесятилетней давности затерялись его звучные, красочные стихи... А между тем Забелин был талантливым литератором сложной и героической эпохи, яркой индивидуальностью. Близко знавший Забелина известный советский писатель Сергей Марков вспоминает: «В его стихах жила Сибирь со своими свершениями и чаяниями, необъятная страна с ледяными морями, темно-зеленой тайгой и полынными степями. Он воспел приметы нового времени — корабли карской экспедиции, рельсы великого пути, устремившиеся в сторону Туркестана, рудокопов, проникших в недра сибирских гор...»
Уроженец Омска, Забелин начинает свой литературный путь в середине 20-х годов. Благодаря А. Сорокину он входит в круг омских писателей, газета «Рабочий путь» охотно печатает его стихи. Первые публикации восемнадцатилетнего поэта относятся к 1926 году. В основном это гражданская лирика, пронизанная романтическим пафосом созидания. Особенно удаются молодому Забелину сибирские пейзажи и охотничьи эскизы. Привлекает его и «казахская» тема, столь характерная для писателей Западной Сибири. Глаз поэта зорок, краски густы и ярки, образная система изобилует неожиданными метафорами. В ряде произведений Забелина отдаленно звучит есенинская лирическая нота.
В Омске Забелин познакомился и крепко подружился с Павлом Васильевым. Их часто видели вместе на писательских собраниях, в рабочих и студенческих аудиториях. В конце 1928 года оба уезжают в Москву и некоторое время живут в Кунцеве. В жизни Забелина начинается новый этап.
17 февраля 1929 года он сообщает в письме к 3. А. Суворовой: «Пишу из Москвы, которая шумит, звенит и совершенно не похожа на наш тихий, спокойный Омск. Трамваи, автобуы, такси, толпа народу — все это торопится, перегоняет друг друга, и среди этой горячей лихорадочной суматохи, как на экране, мелькает фигура твоего Забелина. Сейчас масса дел — целый день в редакции или в доме Герцена, т. е. в Доме писателей и поэтов, отдыхаю только к ночи, в Кунцево, маленьком городке около Москвы, где временно имею квартиру. Скоро перекочевываю в Москву». Спустя две недели пишет, окрыленный первыми успехами: «Скоро будешь читать в читальне Пушкинской ряд моих стихов в московских журналах и улыбаться «рыжему».
Действительно, имя омича все чаще начинает появляться в столичной периодике («Новый мир», «30 дней», «Красная Нива», газета «Известия».) Пробует себя Забелин и в прозе.
Жизнь в Москве сделала из него профессионального литератора. Работа в газете, поездки по стране в начале 30-х годов имели решающее значение для творческой биографии Забелина. Важнейшими вехами этой биографии стали две крупные поэмы — «Печора» и «Протопоп Аввакум», созданные в годы пребывания на русском Севере. К сожалению, рукописи поэм не сохранились.
Он рано погиб. Но остались стихи, разбросанные, как уже было сказано, в разных периодических изданиях Омска, Москвы, Котласа, Вологды. Только незначительная часть литературного наследия Забелина увидела свет в журнале «Простор» (1968, № 9), в московском и алма-атинском «Дне поэзии» за 1969 год. С. Марков и литературовед Т. Мадзигон вернули имя поэта из небытия. Доброе дело сделала и публикация И. Коровкина в газете «Молодой сибиряк» (1970, 21 марта).
В Государственном архиве Омской области удалось найти рукопись неизвестного стихотворения Забелина «Экспромт на любителя» (1927), посвященного Владимиру Грязнову. Грязнов, тоже молодой омский поэт, был другом Забелина, печатался в «Рабочем пути», активно участвовал в литературной жизни Омска 20-х годов.
Забелинский «Экспромт» — это типичный городской пейзаж. В первой части стихотворения запечатлены эпизоды былых, нередко грозных, наводнений в Омске. Вторая представляет из себя ироническую зарисовку, где молодые поэты изображены в стиле героев не то А. Грина, не то Джозефа Конрада, а город на Иртыше приобретает соответственно черты какого-нибудь романтического Лисса или Зурбагана.
Стихотворение о карской экспедиции также относится к 1927 году. Впервые оно опубликовано в газете «Рабочий путь» под названием «Два сонета», вторично — в московском журнале «30 дней» (1929, № 4) с изменением названия и нескольких строчек. Мы знакомим читателей с журнальным вариантом.
При жизни Евгений Забелин не издал ни одной своей книги. Но как знать — может быть, найдутся еще произведения поэта, и тогда такое издание станет возможным!.. Очень хочется верить, что «рукописи не горят».
С. ПОВАРЦОВ.

ЕВГЕНИЙ ЗАБЕЛИН

Экспромт на любителя
В. Грязнову.
I
Дрогнул лед, чтоб ночь легла без сил.
Этой ночью сумрак хлынул ливнем.
И не он ли холодом предзимним
Молчаливый город затопил.
Здесь смотрел бессонницами ты,
Сжав руками шаткие перила,
Как предсмертной судоргой сводило
Эти захолустные мосты.
Берега сворачивал прибой,
И, сбивая с крепкого причала,
На панельной палубе качало
Тех, кто шел упрямо за тобой.
На углу курили не спеша,
Но казалось пьяным от куренья,
Что тяжелой кровью наводненья
Набухают жилы Иртыша.
С пристаней кричали моряки
Голосами, хриплыми от ветра,
Что опять сегодня на полметра
Поднимался уровень реки.

II.
Мы глядели в отблески витрин
Мичманами северного порта,
Как струилась выставка «Акорта»
Наливными радугами вин.
Я вздохнул, нащупав четвертак
В глубине широкого кармана. —
Слушай, «Джо», приятно из стакана,
Кончив рейс, попробовать коньяк!
«Джо» ответил: «Бросьте, «мистер Грэй»,
С вами не дотащишься до дому.
Разве мало выпитого рому
В кабачке «Утопших Лебедей»!
Будет лучше, если женихи
Постоят с минуту перед трестом,
Выбирая радостным невестам
Дорогие, тонкие духи!»
* * *
Таи чудили выдумками слов
В полумраке уличных расщелин
Одинокий, сумрачный Забелин
И хмельной, лирический Грязнов.
1927

Карская экспедиция
Там, где былым поморам и бродягам
Рвал в клочья жизнь предсумрачный туман,
Под молодым, ширококрылым флагом
Ведем судов советский караван...
Торговый флот приплывших англичан
За северным дымит архипелагом,
И якоря качаются над лагом,
И рубежом ложится океан.
Звенит норд-ост в тяжелом Карском море,
Сплетая дни в мозолистый канат.
Далекое тускнеет плоскогорье,
Ржавеет обескровленный закат...
Всплывают льды... Увидим берег вскоре,
Там вьется мох кудрями медвежат.
Морщинами избороздившись, пена
Швыряется расхлестнутой волной...
Мы груз везем из Омска для обмена
На новый груз — свинцовый и стальной.
Кругом безлюдь, но за Обской губой,
Где вздрагивает струнная антенна,
Упруго, полусонно, вдохновенно
Под древний ритм качается прибой.
Земля блестит оленьей, мягкой шкурой,
Покинули становье остяки,
Трава склонилась проседью понурой...
Страна моя! Понятны и близки
Твоя тайга под хвоей черно-бурой,
Озерные твои солончаки.
1927

КАРУСЕЛЬ
В вихре песен, топота и свиста,
Разжигая радугу в крови,
Полетели пальцы гармониста, Засвистели, словно соловьи.
Бухлый бубен бьется от припадка.
Бурной брагой сбрызгивая хмель,
Снова волос обдувает сладко
Сарафанным ветром карусель.
Вот в степном, приученном разгоне,
Разблестевшись гривой впереди,
Понеслись разлетистые кони,
А за ними — синие ладьи.
Нужно замусляканным и пьяным
В сердце смыть наруганную грязь...
Заструилась золотом румяным
Круговая наша коновязь.
Эй-да! Эй-й! Бери сарынь на кичку!
Жги и бей! Спускай ладьи на дно!
Мы летим под бабью перекличку
Деревянной конницей Махно.
Полыхает розовое пламя,
Рыжий ветер гонится за мной...
Стелет бубен под ноги коврами
Солнечную удаль плясовой.
Пальцы льются, пальцы рвутся чаще,
Крутоверть закруживает вскачь...
Чем потушишь заревом горящий,
Чем зальешь сгорающий кумач?
Парусом из порванного шелка,
Промелькнув с разбега напрорез,
Карусель причалив ненадолго,
Я с седла раскрашенного слез.
Услыхал за тишиною темной,
В предвечерний город уходя,—
Вновь запел стеклярус неуемный Прозвенью горячего дождя.
Все цвела гармонь у гармониста,
Все звала до дальних берегов
В вихре песен, топота и свиста,
В вихре красных, голубых платков.
1926

ДВА СОНЕТА

I
На рубеже предсумрачной пустыни
Рвет в клочья зыбь
скитальческий норд-вест.
Уже покрыл осенний блеклый иней
У шлюпки — борт, у гибкой мачты—шест.

Намокшим неводом,
над полднем диких мест
Повис туман. Но этот ветер синий,
Как моль меха в разостланной пушнине,
Он также нам ладони рук разъест.

Опять плывем в тяжелом Карском море, Вплетая дни в мозолистый канат.
Далекое тускнеет плоскогорье,

Ржавеет обескровленный закат...
Всплывают льды... Увидим берег вскоре,
Там вьется мех кудрями медвежат.

II
Морщинами избороздившись, пена Швыряется расхлестанной волной.
Мы груз везли из Омска для обмена
На новый груз — свинцовый и стальной. Кругом безлюдье. За Обской губой,
Где вздрагивает струнная антенна,
Упруго, полусонно, вдохновенно
Под древний ритм качается прибой.
Земля легла оленьей мягкой шкурой,
Покинули становье остяки,
Трава склонилась проседью понурой... Страна моя! Понятны и близки
Твоя тайга под хвоей черно-бурой, Озерные твои солончаки.
1927

МОРОЗНАЯ ЗАРЯ
Посвящаю Вас. Квитко
Там, где снова утренники звонче
Сердце заговаривают мне,
Хорошо бы броситься за гончей
На степном, на буйном скакуне.
Крепнет бег гнедого иноходца...
Уходя в свои березняки,
Белоусый заяц захлебнется
От визгливой боли и тоски.
Грудь ветрам невзнузданным открыта,
И срослась с поводьями рука,
Раззвенелись блесклые копыта,
Разбивая лед солончака.
Разбудив сутулую поляну,
Посреди бестрепетного сна
Я сниму винтовку и привстану,
Поднимусь под свист на стремена.
Пред глазами дуло наготове,
И в упор, наводится прицел —
Чтоб снега румянились от крови,
Чтобы снег на них порозовел.
Перелеску голосами меди
И тебе, морозная заря,
О лихой охотничьей победе
Пропоют седые егеря.
Этот день, дремучий и горячий,
Тихий свет окутал в полумрак.
Пусть, дрожа от яростной удачи,
Льется лай всклокоченных собак.
Будем завтра помнить о вчерашнем…
Огневыми брызгами костра
Загорятся в сумраке домашнем
Молодые наши вечера.
Ночь войдет в покинутое зало,
На мехах, разостланных ковром,
На резьбе старинного кинжала
Лунный иней ляжет серебром.
Там, где снег и утренники звонче
Сердце заговаривают мне,
Хорошо бы броситься за гончей
На степном, на буйном скакуне.
1927

ОСНОВАНИЕ ОМСКА
Сданы в архив минувшие века,
И об отцах не вспоминают дети...
Пусть город мой из сумрака столетий
Своим быльем томит сибиряка.
Плененному служилыми людьми,
Среди степей широкогрудых сразу
Ему пришлось по царскому указу
Встать крепостью над берегом Оми.
В июле рдел медовым зноем склон,
Зимой лежал под молчаливым снегом,
Но вдаль глядел, грозившую набегом,
Бессонными глазами бастион.
Тревожно надрывалось сквозь туман
Горнистов металлическое пенье;
Не раз сжигал глухое поселенье
Огнем вражды джунгарский дикий хан.
Где пушки сторожили тишину,
Где осыпалась ржавчина бурьяна,
Ботфортами гвардейского улана
Гагарин перетаптывал страну.
Наместником, поставленным Петром,
Сгибал стрелу кочевничьей отваги,
Чтоб на литых колесах колымаги
Разблескивались шины серебром,
Таежную взбуянил глухомань.
Айрат в дома, закованные в камень,
Морозными, седыми соболями
Носил к нему смирившуюся дань.
Все ж темен путь у княжеской судьбы.
Князь был в Москве,
хмельной от ассамблеи,
За воровские, лютые затеи
Нещадно бит и вздернут на дыбы. ...
Здесь крепостной перегибался ров —
Теперь река зализывает кручи,
И памятью, тяжелой и дремучей,
Обвеяны рассказы стариков...
Качаясь, выплывают облака,
Сгорает день за предосенним садом...
Пергаментным, истлевшим листопадом
Отшелестели прошлые века.
1927

НОВАЯ ЖИЗНЬ
Тают вечереющие дали
Дымом отгоревшего костра.
Чернозем судьбы перепахали
На посевах наши трактора.

В гроздья электрического света
Пламя переплавило лучи,
И на шумных сходках сельсовета
Говорят о книгах избачи.

По степям завьюженного края
Старожилы из сибирских сел
Хмурят бровь, о старом вспоминая,
И поет о новом комсомол.

Знаю я, у многих не в загоне,
А в чести шальная старина.
Словно накипь в мутном самогоне,
Пьяный быт не выкипел до дна.

Он еще таится по раздолью.
И недаром сумрачный селькор
Выметает с горечью и болью
Из него невыметенный сор.

Все же здесь бревенчатые стены
В полутьме навесов и дворов
Вскоре вскинут мачтами антенны
И протянут снасти проводов.

Будут плыть ритмические волны
Там, где лед звенит на берегу
И седые полночи безмолвно
Сторожат затихшую тайгу.

В ней старух запугивали черти —
В ней теперь деревни наяву
По ночам на радиоконцерте
Слушают далекую Москву.

Потускнев в предутреннем тумане,
Разлеглись сугробы без границ.
Через них летят аэросани
Вереницей перелетных птиц.

Вновь отрядом, крепким да веселым,
Голубой утаптывая снег,
Молодые лыжники по селам
Начинают звездный свой пробег.

Снежный путь мерцает перед нами...
Ты усталость сдерживай в груди!
Жизнь идет упрямыми шагами,
Оставляя слабых позади.

Жизнь идет в Республике Советов,
Чтобы с песней строить города,
Голоса лирических поэтов
Заглушая голосом труда.

Не забудут прошлого потомки,
Сыновьям передадут они
Эти дни неповторимой ломки
И стальные творческие дни.

Вечереют тающие дали,
Отблеск зорь — как полымя костра...
Чернозем судьбы перепахали
На посевах наши трактора.
1928

ОСЕННЯЯ ОХОТА
В огне вечернего покоя
Горят костры березняков,
Шуршит раскинутая хвоя,
И дышит запах перегноя
Сентябрьской сыростью грибов.

Под всплеск морщинистого бора
Бреду с собакой не спеша.
Здесь заповедные озера
Плетут над просинью простора
Седые струны камыша.

Рука склоняется, сжимая
Резные, гибкие курки.
Дрожит осока неживая,
И в дебрях пасмурного края
Покорно плачут кулики.

Дымится выстрелом охота.
Мне сердце кровью обожгло...
Чирок не кончил перелета,
Он с криком падает в болото
На перебитое крыло.

Степной ковыль былинным складом
Ведет узорчатый рассказ,
Но, застывая под прикладом,
В мои глаза тяжелым взглядом
Косится смерть из птичьих глаз.

Сквозь шелест солнечного шелка
Ложится путь горячий наш,
С его скитальчеством надолго
Сдружились зоркая двустволка
И закадычный патронташ.

Закат, спускаясь над осиной
Осенним заревом листвы,
Лучится зыбкой паутиной,
И в небе клекот журавлиный
Звенит размахом тетевы.
1928

КОНЕЦ НАВИГАЦИИ
Заря кидает отблеск зоркий
Прозрачным неводом ко дну,
Но дрожь стремительной моторки
Здесь не разбудит тишину.

Под плавный всплеск и крик матросов
Буксиры выстроились в ряд,
Волной не пенятся колеса,
Гудки застывшие молчат.

Где якорей тяжелый скрежет
С утра греметь не устает,
Там ледокол упрямо режет
Морозом выкованный лед.

Дождливой зыбью непогоды
Намокла даль осенних дней,
И белой стаей пароходы
Встают у зимних пристаней.

Их обступает берег узкий,
Им в рейс до мая не уйти...
Горит горячий шум разгрузки
На баржах «Северморпути».

Сквозь шторм работ,
Стальной и громкий,
Румяной свежестью дыша,
Свой парус к вечеру на Омке
Спускает ветер с Иртыша.

Уснули сгорбленные лодки,
Легли причалом под откос,
И звонко стройные лебедки
Струной вытягивают трос.

Тускнеет оттепель туманов,
Дымится в тучах темнота
Над этим карским караваном
Вблизи Железного моста.

Все ярче в холоде угрюмом,
В просторах полночи речной
Товар, раскинувшись по трюмам,
Цветет заморской пестротой.

И до рассвета перед нами,
Качаясь в сумерках одни,
С судов зелеными глазами
Глядят дозорные огни.
1928

МОРОЗ
Здесь жизнь без смеха, смерть без слез,
Здесь в ветре бешенство шаманье...
Цветет вокруг луны мороз
Кольцом венчального сиянья.

Простор, зарытый в жемчуга,
Звенит серебряным осколком.
И холод в мертвые снега
Бредет, оскаливаясь волком.

Колдуют вздыбленные льды,
Ворожит изморозью иней —
Зверей голодные следы
Насторожились на равнине.

Их чуткий путь узлами лег,
И, славя северный обычай,
Выходит полночь из берлог
За окровавленной добычей.
1928

НАРЫМСКИЕ РЫБАКИ
Засыпает черная вода,
Тает полдень отблеском горячим,
На шестах темнеют невода,
Развернувшись промыслом рыбачьим.
Пряный вечер просинь полумглы
В камыши курчавые забросил,
Крепкий запах пота и смолы
Уплывает в сумерки от весел.
Шепот волн укачивает мель,
Здесь опять в песчаном полусвете
По затону смуглая артель
В этот час растягивает сети.
И встают, раскинувшись, они,
Чтоб в сквозной, намокшей паутине
Дорогая россыпь чешуи
Загоралась в зарослях и тине.
Тихо тени вышли из-за гор,
Ночь росой дымится за полями,
Но в траве разложенный костер Подымает шелковое пламя.
Птичий крик тревожит тишину
Над речным, над медленным теченьем,
Наш огонь кидается ко дну
И червонным тонет отраженьем.
Молчаливей к берегу греби,
Зорче правь в скуластой плоскодонке
Разметался зыбью на Оби
Рыбий всплеск,
Стремительный и звонкий.
Тяжела предутренняя сеть,
Мы ее вытягиваем снова,
Снова будет биться и блестеть
Серебро богатого улова.
В молодом скитальчестве ветров
Из приплывшей выгрузим посуды
Тусклый груз сонливых осетров,
Стерлядей сверкающие груды.
Пенится упругая вода,
Ранний зной мерцает по раздолью,
И на солнце пахнут невода
Чешуей, просторами и солью.
1929

СИБИРЬ
Лесную ночь кострами стереги...
Песок согрет огнем золотоносным,
И в хвойном одиночестве тайги
Дремучий гул качается по соснам.
Пушниной снег горит на берегу...
Здесь на пути охотничьих наследий
Когтистый след, затерянный в снегу,
Оставили ушедшие медведи.
Отточенными лезвиями льда
Звенит земля по выветренным склонам,
Но в глухомань крутые города
Врываются железным легионом.
И в полумгле под заклинанье вьюг
Они встают в нахлынувшем тумане
Над сединой пригнувшихся лачуг
Широкоплечей молодостью зданий.
Упрямый край! У меркнущих озер,
В размахе рек, раскидываясь лесом,
Ты, распахав турбинами простор,
Из дебрей поднимаешься Тельбесом.
На риддере, где вздрагивает дым,
Где дула труб направлены на горы,
Зарытый клад накопленной руды
Разыскивают зоркие шахтеры.
Пусть в кандалах былого старики
Запоминают тюрьмы и могилы —
Сквозь дикие, тяжелые пески
Скрестились рельс набухнувшие жилы.
Они на степь набросил» аркан,
Развернутый стремительным изгибом,—
Тугим узлом Сибирь и Туркестан
Связали дни над вздыбленным Турксибом.
Там проводник, в морщинах и в пыли,
Смуглел лицом кочевничьего Будды,
А по дорогам медленнее шли
И горбились усталые верблюды.
Их древний плач и крик проводников
Под северным сиянием морозов
Сменил разбег гремящих поездов
Разгоряченной песней паровозов.
Тайга, как зверь, забившись в западне,
Предсмертные зализывает раны...
Плывет рассвет по сумрачной стране,
И пенятся декабрьские туманы.
Блистающими лезвиями льда
Звенит мороз по выветренным склонам,
Но в глухомань крутые, города
Врезаются железным легионом.
1930

ТУНДРА
В дымный чум
Вошел самоед,
Утомились его олени.
Лыжи рыхло сдавили след,
На снегах распрямились тени.
Может, скажешь,
Раскосый, мне,
Чьим ты был нелюбимым сыном,
Сколько лет твоей седине
И суровым твоим морщинам!
От тоски и смертельных ран
Нас с тобой огнем заклиная,
Зычным бубном
Гремит шаман
В полутьме бродяжьего края.
Все быстрей дрожат бубенцы...
Над песцами ли голубыми
Снова хитрость
Плетут купцы,
Мягко стелят слова перед ними...
Лег пушисто
Предзимний наст...
Затаенные шкуры обе
Им охотник за спирт отдаст
Да за пригоршню темной дроби.
Стынет мгла,
Леденее льда...
На заре от старых хозяев.
Увезут они в города
Серебро густых горностаев.
Здесь у идолов
Злые лбы
Обмывают кровью горячей,
Чтоб она для скудной судьбы
Улыбнулась большой удачей.
Не грусти о весеннем дне,
Он придет к снеговым равнинам!
Сколько лет
Твоей седине
И суровым твоим морщинам?..
Начало 30-х годов

ДОГОРАЕТ НА СЕВЕРЕ ЗИМНИЙ ДЕНЬ
(Песня пастуха)

...Догорает на Севере зимний день.
Гулким камнем земли легли берега,
Над разливами снега бежит олень,
Запрокинув от бега свои рога.
Самоцветом мороза сверкает лед,
И по древним, медвежьим следам зимы
Из колхоза «Советский оленевод»
С красным чумом по тундрам кочуем мы.
По снегам, коченея, крадутся мхи,
За вечерним становьем закат погас.
Нас встречают печорские пастухи,
И дозорные звезды глядят на нас.
Трубка дружбы проходит по их рукам,
Согреваясь дыханием первых слов...
Мерзлый полог откинув, заходит к нам
Именитый охотник и зверолов.
Быстроногий старик — крутой следопыт –
Шел три ночи по дебрям от Усть-Усы.
У него, нависая с плеча, горит
Черно-бурый огонь дорогой лисы. –
Волан-вылан, товарищ и спутник наш!
Лапы жилистых лыж у тебя в снегу...
Он снимает двустволку и патронташ
И садится беседовать к очагу.
Вскинув голову-бубен и тронув слух,
С бубенцом скликается бубенец —
Тихо песню ведет за собой пастух
По широкой и близкой тропе сердец:
«Меркнет среди тумана
Снег беломорских скал...
В цепких когтях шамана
Бубен хитрил и лгал.
Нынче ему поверьте:
Замертво слепла мгла,
По волчьим дорогам смерти
Молча Печора шла.
Гребнем волны разбрызни
Голос о новом дне,
Мудрая сила жизни
Зреет у нас в стране.
Светлое слово — Ленин —
Слышит со всех концов
Край молодых оленей
И голубых песцов».
...Так кончается песня у дымных стен.
Хрипло бредит сквозь северный сон сова.
В Нарьян-Маре склонились стволы антенн —
Это к полночи с ним говорит Москва.
Поутру соболиный лучится след,
Поднимается чумом колхозный стан,
И на облачных лыжах идет рассвет,
Чтобы солнце поймать в золотой капкан.
1937

Примечания

КАРУСЕЛЬ — газета «Рабочий путь» (г. Омск), 1926, 24 октября
ДВА СОНЕТА — «Рабочий путь», 1927,
2 февраля. В измененном виде под названием «Карская экспедиция», «Карский путь», «На Север!» появилось позднее в журналах «Тридцать дней» (1929, №4), «Красная новь» (1930, № 3), Земля советская» (1930, № 8), «Красная нива» (1930, № 11).
МОРОЗНАЯ ЗАРЯ — «Рабочий путь», 1927, 3 декабря.
ОСНОВАНИЕ ОМСКА — «Рабочий путь», 1927, 25 декабря. К стихотворению поэт дал примечание: «По указу Петра I в 1716 году был основан Омский крепостной форштадт. Комендантом его являлся князь Гагарин, казненный впоследствии за произвол и хищение».
НОВАЯ ЖИЗНЬ — «Рабочий путь», 1928, 4 марта.
ОСЕННЯЯ ОХОТА — «Рабочий путь», 1928, 14 октября.
В измененном виде под названием «Охотничья осень» напечатано в журнале «Охотник и рыбак Сибири» (г. Новосибирск) в 1930 году (№ 7).КОНЕЦ НАВИГАЦИИ — «Рабочий путь», 1928, 1 ноября.
МОРОЗ,— стихотворение при жизни поэта не публиковалось. ЦГАЛИ. «Государственное издательство художественной литературы». Сб. «Сибиряки», ф. 613, оп. I, е. х. 5810.
НАРЫМСКИЕ РЫБАКИ — «Охотник и рыбак Сибири», 1929, № 7.
СИБИРЬ — «Экран», 1930, № 1. В несколько измененном виде появилось также в журналах «Земля советская» (1930, № 8) и (под названием «Стихи о Сибири») «Тридцать дней». Нами взят первый вариант с добавлением некоторых изменений, внесенных Е. Забелиным в последующие публикации. ЦГАЛИ. Государственное издательство художественной литературы. Сб. «Сибиряки», ф.613, оп. I, е. х. 5810.
ТУНДРА — стихотворение публикуется впервые. По-видимому, написано Забелиным в период пребывания на русском Севере. ЦГАЛИ, ф. 613, оп. I, е. х. 5810.
ДОГОРАЕТ НА СЕВЕРЕ ЗИМНИЙ ДЕНЬ (Песня пастуха) — газета «Красный Север» (г. Вологда), 1937, 1 марта.

Публикацию подготовил Марк МУДРИК

АДМИРАЛ КОЛЧАК
Сначала путь непройденных земель,
Потом обрыв израненного спуска,
И голубая изморозь Иркутска,
И проруби разинутая щель.
Полковники не слушали твой зов,
Бокальный всплеск укачивал их сонно,
Созвездия отгнившего погона
Им заменяли звезды коньяков.
Свои слова осколками рассыпь
Меж тупиков, сереющих пустынно,
Плюгавое похмелье кокаина
И сифилиса ситцевая сыпь.
Кашмирский полк, поющий нараспев,
Кашмирский полк, породистый британец,
Обмотки на ногах, у плеч — тигровый ранец,
На пуговицах — королевский лев.
Приблизилась военная гроза,
Рождались дни, как скорченные дети.
От них, больных, в витринах на портрете
Старели адмиральские глаза.
Что ж из того, упрямо перейду
Былую грань. Истерикой растаяв,
Дрожа слезой, сутулый Пепеляев
Покаялся советскому суду.
Перехлестнул, стянул, перехлестнул
Чеканный круп неконченого рейса.
Жизнь сволочнулась ртом красногвардейца,
Вся в грохоте неотвратимых дул,
Душа не вынесла. В душе озноб и жар,
Налево — марш к могильному откосу.
Ты, говорят, опеплив папиросу,
Красногвардейцу отдал портсигар.
Дал одному солдату из семи.
Сказал: “Один средь провонявшей швали,
На память об убитом адмирале,
Послушай, ты, размызганный, возьми!”
1925

 

< вернуться назад