Omsk state Dostoyevsky literature museum

«Маленький человек» и большая Сибирь в судьбе Достоевского

 

"«Маленький человек» и большая Сибирь в судьбе Достоевского" - Поминов П.Д., к.ф.н., зав.каф.языков КазАСТ, Алматы; Поминова Е.И., ст.преп.каф.ТиМНО ВКГУ, Усть-Каменогорск.

Судьба и жизнь Достоевского: от края и до края – от окраин царской империи до центра Европы.

Достоевский родился в Москве, в семье лекаря – примерно, как Базаров (только с разницей лет в 10-15, вроде немного, но срок для любого исторического периода в России – колоссальный). Детства Базарова, которое принципиально и определяюще для любого человека, мы не знаем - Базаров вырван даже из собственной жизни, не говоря уже о жизни исторической. Достоевский же укоренен в русскую почву и историю. Всегда, каждую минуту думая о будущем, а также ни на минуту не забывая о прошлом – пишет о том, что находится между прошлым и будущем – о дне сегодняшнем. В итоге, как всегда парадоксально получается у Достоевского – речь идет о Вечности.

Жажда Веры. И в то же время: «Я дитя неверия и сомнения. И так, до гробовой доски». Вера, прежде всего, как опора, духовная крепость, как неистребимая жажда, которая совсем не означает ее немедленного утоления. Это во-первых. Кроме этого, душа Достоевского, как вселенский маятник знает только две верхних точки: от абсолютной веры до полного безверия (когда «нет Бога и, значит, все разрешено»).

И еще, запомним слова Достоевского о своем самом страшном герое – Ставрогине из «Бесов», герое, которому неведомы «детские» и «глупые» сомнения Раскольникова и который может быть воспринят как воплощение абсолютного зла, Дьявола на земле. Именно о нем Достоевский сказал: «Я его из сердца взял».

Такова амплитуда этого маятника и между ней – мир Достоевского и его безмерная душа. Именно безмерная, если способна вместить не только всю боль этого мира, что, казалось бы, не нуждается в доказательствах, но и все его зло.

Вообще, без разговора о христианских корнях даже не творчества, а самого мировоззрения Достоевского – разговор о его мире и его личности теряет смысл. Нам важен, в конце концов, не Раскольников, Ставрогин или другой герой, а сам Достоевский, которого мы и пытаемся в итоге понять через весь сложнейший мир его персонажей. Всякие определения знал Достоевский, в том числе и определение Михайловского, который назвал талант Достоевского жестоким и это не такая уж редкая точка зрения. От решения этого вопроса, в общем, зависят и все остальные вопросы. Правда о человеке у него действительно беспощадна, но эта правда, видимо, единственный путь к Истине, к тому реализму в высшем смысле, как он его называл, и к которому стремился всю жизнь. Что касается жестокости, то сам Достоевский писал: «Любовь выше бытия, любовь венец бытия, и как же возможно, чтобы бытие было ей неподвластно?». Любовь, которой подвластно бытие! (Вспомните финал «Преступления и наказания»: «Их возродила любовь». Вот с этой точки зрения и надо понимать Достоевского.)

Мы всегда начинаем разговор о его мире с «Бедных людей».

Макар Девушкин – классический образ «маленького человека». В известном смысле этот характер завершает галерею «маленьких людей» в русской литературе, безусловно, находясь в том же ряду, что и пушкинский станционный смотритель Самсон Вырин (имя-то какое – Самсон, катастрофическое несоответствие наименования и сути), и гоголевский Акакий Акакиевич.

Главное в судьбе «маленького человека» - не бедность и даже не бесконечные унижения, хотя, разумеется, все это важно, прежде всего, как главная причина сострадательного внимания к ним русской литературы.

Главное – безысходность. (Вспомним отчаянные слова Мармеладова о том, что, ведь, надо же, чтобы было человеку куда придти.) Более того, «маленький человек» не имеет права даже на мечту.

В исследовании судьбы «маленького человека» это был тупик, безысходность. Полный отказ в праве даже, говоря современным компьютерным языком - на виртуальное счастье.

Но, как это ни парадоксально – Достоевский нашел гениальный ответ на этот, казалось бы, неразрешимый вопрос. Он открыл совершенно неведомую сторону вдоль и поперек исследованного и оплаканного характера.

Его а м б и ц и о з н о с т ь. Его претензию на право не просто жить, а жить, к а к в с е, т.е., пользуясь обывательской терминологией – не хуже людей. Это Девушкин. Или другую претензию – жить не тварью дрожащей, а право имеющим, в том числе единолично решать и такой вопрос – жить другим или нет? Это Раскольников. Или вообще не задумываться о каких бы то ни было правах другого человека, как не стоящего даже самой мысли о нем. Это Ставрогин в «Бесах». (Вспомните пушкинскую Сказку о рыбаке и рыбке. Алчность человека безгранична.) У Достоевского не было традиционного периода ученичества – он начал сразу с романа и восторженного отзыва на свой уже первый роман «Бедные люди» сначала Некрасова с Григоровичем, а потом и самого Белинского, который не может поверить, что рукопись принадлежит двадцатитрехлетнему человеку («А знаете ли Вы сами, что Вы такое написали?»).

Достоевский счастлив. Эта творческая эйфория (заметим, заслуженная!) продлится достаточно долго. В 1846 году он пишет брату: «…я действую анализом, а не синтезом, т.е. иду в глубину, а, разбирая по атомам, отыскиваю целое. Гоголь же берет прямо целое и оттого не так глубок, как я…». Кстати, это ведь тоже амбициозность, правда, на другом уровне – творческом, а не обывательском – но отметим ее, чтобы потом вернуться к этому. Эта амбициозность, скорее, как сознание своих сил, еще точнее – предчувствие Судьбы.

Пока же «Бедных людей» определили к «натуральной школе».

Конечно, нельзя отрицать и влияния Гоголя, хотя также нужно отметить, что взял он от Гоголя далеко не все:

-нет провинциальной, помещичьей России

-у Достоевского не будет комического и сатирического высмеивания чиновничества. Одна из современниц вспоминала: «Достоевский смеялся очень редко». Правда, потом, в Семипалатинске, он напишет «Дядюшкин сон», отчасти потому, что утратит за годы каторги живую связь с литературным процессом, но в большей степени потому, что сочтет такой вариант лучшим способом возвращения в литературу, сдерживая и даже скрывая до поры свою истинную мощь.

Он возьмет гоголевский Петербург и ощущение пророческой роли писателя в России. А еще, как он сам писал, «заведет процесс со всею литературой», т.е. осознает свой, самобытный путь. И это возвеличивание себя в самом начале своего пути, ощущение своей особости, как мне кажется, не нуждается в порицании. Потом всей жизнью: каторгой, тюрьмой, смертным приговором и каторжным же трудом в литературе – он многократно докажет свое право на такую гордость.

Можно выделить, по крайней мере, три основных особенности, характеризующих его «новую, оригинальную струю» в литературе:

1. Он обстоятельнее, чем кто-либо, подчеркивал власть среды над человеком. Бытовые мелочи у Достоевского – это целая система характеристик: как определенное мироустройство, в котором можно двигаться до бесконечности. Вспомним, например, подарок отца Раскольникову: часы, на крышке которых изображен глобус, т.е. ему подарено время, его время в вечности и весь мир, в котором ему необходимо определиться. Он эти часы закладывает, готовясь к убийству – как бы закладывая свою жизнь и душу Дьяволу.

2. Уже упоминавшийся анализ, который у этого «жестокого таланта» приобретал почти самодовлеющий характер, создавая почти физическое ощущение боли. У писателей «натуральной школы» было много быта (которому, как уже сказано, Достоевский знает цену) и мало живого человека. У Достоевского живой человек появился именно из среды «униженных».

3. И самое главное: не только бедствия «маленького человека», но и борьба в нем противоречивых начал. Потом именно эта противоречивость характера героя будет развита в его творчестве: он не только сам испытывает и вызывает у других к нему сочувствие, но и относится к «маленькому человеку» критически).

Достоевский вызвал жалость к этим людям и безжалостно показал соединение в этих людях добра и зла. В этом, кстати, он опережал всю будущую демократическую литературу (с ее идеализацией, «сахарным» мужиком). Благодаря Достоевскому «сентиментальное» отношение к бедным чиновникам быстро станет вчерашним днем литературы.

Вообще, «маленький человек» у Достоевского переживет колоссальную эволюцию: от Макара Девушкина (это будет история в письмах и таким способом Достоевский сразу и без посредников откроет нам внутренний мир своего героя) и нравственного самоубийства от отчаяния Родиона Раскольникова (эта история тоже задумывалась, как исповедь – от первого лица - но Достоевский не решился доверить герою рассказ о себе на восьмой день после им же совершенного убийства, полагая, что нормальный человек не способен к анализу страшного преступления через неделю после события) до Хроникера в «Бесах». Таким образом, это был путь от безысходности и бессмысленного бунта до способности осознания не только себя, но общества и его слабости, до способности сказать правду о себе и таким – единственным - способом преодолеть нравственный самообман, как в «Подростке». Это ведь и способность народа самого сказать о себе, как в «Повестях Белкина» у Пушкина, только у Достоевского автор – рассказчик более заметно сам проявляется в своих писаниях. Герой Достоевского пройдет огромный путь от проповеди до исповеди – от поучения других до развенчания, ради очищения и спасения души, самого себя. И это, наконец, способность осознать чужую вину, как свою. («Это не ты убил!» - скажет Алеша Карамазов своему брату, осознав ответственность каждого за всех и за все, что происходит в мире).

Но уже и главный герой «Бедных людей» далеко неоднозначен, хотя и не так раздираем противоречиями, как последующие герои Достоевского. Мелкий чиновник, бесправный и забитый, он уже не только переписывает официальные бумажки, а пускается в описание своих чувств (его письма к Варе – это ведь, прежде всего, способ не только творческого, но и личностного, человеческого самоутверждения). Более того, он критически и с обидой отзывается о «Шинели» Гоголя, где его брат-чиновник показан столь, с его точки зрения, откровенно и неприглядно. Открытие Достоевским амбициозности «маленького человека», его борьбы за себя и желания скопировать сильных мира сего было своего рода сенсацией в литературе.

Конечно, наша оценка первого романа Достоевского, обоснована знанием уже всего Достоевского, всей сложнейшей и, безусловно, целостной системы его персонажей.

Так вот: быть не хуже людей – это нормальное чувство или уродливое?

И шинель - как мечта, и дырявые сапоги Макара Девушкина на толстом и ярком ковре начальника, и чай, который нужно пить «не для себя, а для других» - это нормально для человека? (Сам Достоевский еще в детстве, учась в училище, страдал от того, что не мог пить чай по вечерам – всех кормили одинаково (за свой кошт или за государственный), но чай пили те, у кого были свободные деньги), и Варенька, как и Шинель – тоже мечта, забранная у Девушкина «сильным» миром – как с этим жить? Нет пока ответа – и у Достоевского тоже. У самого Достоевского было избыточное количество жизненных ситуаций для осознания собственного ничтожества, но к нему рано пришло осознание Судьбы, как предназначения. Осознания жизни – как Бытия, а не быта. Более того, осознания жизни как наказания: имеется в виду не каторга, которую, кстати, он потом психологически принял. А наказания как Наказа. Он его услышал и через это наказание пришел к Богу.

В «Белых ночах», «Господине Прохарчине», «Неточке Незвановой» эта тема – всевластие среды над человеком – будет продолжена. Но уже в «Двойнике» (1846г.) и «Хозяйке» (1847г.), которая сейчас трактуется в связи со всем творчеством Достоевского, а тогда была подвергнута разгромной критике Белинского и очень долго не рассматривалась, была заявлена совершенно новая тема, которую Достоевский считал своей огромной удачей – тема двойничества, которая также займет важнейшее место в последующем творчестве писателя и, прежде всего, в «Преступлении и наказании».

А пока сближение с петрашевцами приводит Достоевского к смертному приговору, гражданской казни, сибирской каторге и огромному потрясению, которое уже навсегда останется и в его жизни, и в его творчестве. «Каторга сделала из талантливого Достоевского гениального писателя-пророка» - сказал об этом периоде один из современников Достоевского.

В этот период происходит огромная духовная работа, может быть, главная за всю его жизнь, много читает. Но, главное – эта была встреча с жизнью, с живой жизнью.

И также нужно сказать, что этот период, особенно семипалатинский, может быть наименее исследован и осмыслен в творческой судьбе Достоевского. (И.Волгин, автор объемной работы «Последний год Достоевского», к примеру, не отрицая значимости этого периода, сослался, как ни странно, на недостаточность материала).

20 век пройдет по сценарию, написанному Достоевским.

Возвращаясь к амбициозным словам Достоевского о Гоголе, вспомним и его слова из письма к брату, написанные в день казни и объявления приговора: «…Ведь был же я сегодня у смерти три четверти часа, прожил с этой мыслью, был у последнего мгновения и теперь еще раз живу!» Тяжкое испытание пробуждает обостренное чувство жизни, иное понимание своего назначения: «Жизнь – дар, жизнь - счастье, каждая минута могла быть веком счастья… Брат! Клянусь тебе, что я не потеряю надежду и сохраню дух мой и сердце в чистоте». Здесь еще нет Бога, но есть решимость, которая приведет его к Истине, равной в его интерпретации Богу. А каторга и Семипалатинск станут тем жизненным испытанием, равным Чистилищу, где эта мысль о невозможности Истины вне Бога найдет свое безусловное подтверждение.

 

< вернуться назад

Божий след в творчестве Достоевского

 

"Божий след в творчестве Достоевского" - Григорий Померанц, Москва.

У Достоевского имя Бога не всегда высказано. Иногда оно скрыто в черновиках. Например, очень важная мысль: совесть – действие Бога в человеческой душе. Или в печати обрублен конец фразы: мир красота спасет; в черновиках – мир спасет красота Христа. Возможно, сказывается построение образа Мышкина: князь даже на прямой вопрос Рогожина, верует ил он в Бога, отвечает притчами. А может быть, сказался общий страх Достоевского «унизить идею», впрямую выставив свои самые дорогие убеждения.

Имя Бога легко произносят богоборцы – Раскольников, Кириллов – или наивные персонажи, для которых просто нет многовековых споров, связанных с попытками определить, что за этим словом стоит. Армейский капитан, упомянутый в «Бесах», наверняка ни о каких богословских и философских вопросах не думал. Бог для него был просто царем небесным. И он в полной душевной простоте сказал: «Если Бога нет, то какой же я капитан!» Чего, мол, тогда стоит мой чин. Мое место в иерархии, если самого царя сбросили! Но за этим осознанным смыслом Достоевский вкладывал в его слова и смутный глубинный онтологический смысл (хотя, конечно, без понимания слова онтология). Если Бога нет, поколеблена иерархия глубин, полноты, весомости бытия – как в оде Державина: я раб, я царь, я червь, я Бог. Если вовсе нет Бога, то нет и божественного, вечного в человеке. Без Бога Кириллов мог бы обойтись, но без божественного в самом себе он падал, как песчинка, в бездну смерти вместе с мышами и кошками, которые этих мышей ловят. И этого он перенести не мог.

Наивно-образна и фраза Мити Карамазова, очень емкая по смыслу: «Бог с дьяволом сражается, и место битвы – душа человеческая». Наивное сознание прямо видит, созерцает то, о чем оно говорит, обходя туманные абстракции философов, обходя законы, о которых спорят ученые. И крестьянка, вспомнившаяся Мышкину, видит Бога в улыбке своего младенца. За ее простым чувством стоит идея о вездесущности Бога, присутствующего в каждой человеческой радости и в каждом крике человеческой боли, и поэт именно это видит и чувствует в своих стихах:

Бога ударили по тонкой жиле,
По руке или даже по глазу, по мне.

Опыт истории за две с половиной тысячи лет показал, что понимание бесконечности Бога, понимание невозможности Его определить, вместить в какие-то слова, не мешает чувствовать Его как собеседника и устанавливает с Ним подобие переклички сердца с сердцем любящих, прижавшихся друг к другу.

Однако тот же Мышкин в разговоре с Рогожиным использует и другой прием: отрицать все попытки научно, рационально определить непостижимое. Этот прием много раз открывался заново. В том числе и в православии, и в католичестве. «Не то», «не про то», обращенное Мышкиным к логическим выкладкам атеиста, буквально повторяет «не это», «не это» в Брихадараньяке-упанишаде, созданной в У111-У1 вв. до Р.Х. Так же старо открытие, что место глубочайшей святыни – в сердце и там его в любой век можно открыть и заново найти слова для своего открытия (например, наша душа – христианка, говорил Тертуллиан).

Слова «мир красота спасет» стали неотделимы от князя Мышкина. И еще в Индии Х1 в. Абхинавагупта писал: чувство красоты подобно чувству Брахмана. И Раскольников, забредая на острова, вдруг чувствует, как пламя заходящего солнца зажигает в нем вспышку внутреннего огня и все теоретические построения сгорают, как лист бумаги. И он вдруг освобождается от навязчивой идеи и дышит полной грудью… Но он только мимоходом взглянул на закат. Он не вгляделся в закат долго, пристально, до глубокого следа в сердце. Впечатление на миг освободило его от наваждения и расплылось в трущобах, где вынашивалась теория. И тогда логика снова хватает за горло. Мысль о том, что истинно только строго доказанное – один из величайших соблазнов. Наталкиваясь на Божий след в природе, логик сразу его теряет. К этому следу чутки любимые герои Достоевского. «Разве можно видеть дерево и не быть счастливым?» - говорит Мышкин. Говорит, потому что видит красоту дерева до его божественного корня и в дереве ему открывается присутствие Бога. Так смотрит на закат Марья Тимофеевна Лебядкина, до слез счастья, до готовности целовать землю. Марья Тимофеевна живет в сказке, ей чувство красоты целого дано за счет способностей к рассудочному анализу, а Мышкин каким-то таинственным образом владеет развитием мысли до захватывающего красноречия и в то же время воспринимает жизнь поверх деталей и поверх мысли, в едином облике, где целое не складывается из частей, а напротив, части вырастают из целого, как в импрессионистической картине или живописи Дальнего Востока. Достоевский отдает ему свой дар гениального художника со всей чуткостью к Божьему следу и без тьмы страстей, затмевающей все. Этот образ отсылает нас на планету смешного человека, где совсем не было храмов, потому что живое чувство целого вселенной было разлито в каждом и не было нужды напоминать о нем. Заглавная буква в слове Целое придает ему смысл бессознательно священного, как в раю, где всюду был Бог и нигде не было греха. И от этой очевидной, но не высказанной цельности – беззащитность во встрече с восстанием людских страстей, рвущих целое на части, неумение уходить от них в отрешенное созерцание. Мышкин – фигура фантастическая, во всей своей полноте – немыслимая и в то же время реальная в самом глубоком смысле слова, как беззащитный зародыш совершенного, духовно могучего человека, итога истории.

Исторически реальны скорее юродивые: Соня, та же Марья Тимофеевна, в которой закат на озере остается, как стержень, вокруг которого выстраивается ее сказочный мир. В этой сказке сохраняется связь с глубинной реальностью, и она дает дурочке прямой взгляд в души людей, считающих себя умными, образованными, и с полным правом она говорит им: скучно вы живете…

В душе Раскольникова отсветы Божьего следа сталкиваются с непомерным значением, которое он придает своей способности создавать и развивать теории; и только после мучительного опыта преступления его спасает любовь Сони, все терпящая, все прощающая, все согревающая своим теплом. И тогда он во сне видит то, что не видел умом – кошмар всеобщей войны всех со всеми, фанатической захваченности теориями, идеями – и ненавистью друг к другу.

Теория Раскольникова, сталкиваясь с видением, рушится, как рухнули марксистские теории после реального исторического опыта, однако возможен патологоанатомический анализ трупа. Ход мысли Раскольникоа, бредащего Наполеоном, предугадывает ход мысли Ленина, о котором я говорил на прошлой лекции: реальность наполеоновских войн освобождается от всех исторических подробностей, становится просто массовым убийством, так же как институт диктатуры в Риме становится абстракцией ничем не ограниченного насилия. На самом деле войны Х1Х века велись по известным правилам, были делом государственным, и не личным произвеолом убийцы. Эти войны расшатывали культуру, но не разрушали ее, они были частью самой культуры. Монополию на убийство культура признает за государством и не вручает ее частным лицам, даже вооруженным передовой теорией.

К сожалению, тоталитарные государства ХХ века до того злоупотребили своей монополией, что принцип, доведенный до абсурда, был расшатан. Действия Гитлера оправдали попытку Штанфенберга убить фюрера. Участники заговора считаются в Германии национальными героями. Однако Эрнст Юнгер отказался от участия в заговоре по моральным соображениям: ему претила тайная подготовка убийства. Достоевский сталкивался с проблемой, несколько сходной: ему показалось, что он заметил след конспирации, возможно связанной с подготовкой цареубийства. Цареубийство внушало ему ужас, но донос – еще больший ужас, и он ничего не сделал.

В моем опыте главные моральные трудности возникали именно в подобных случаях, когда принцип сталкивается с принципом, одна заповедь запрещает, а другая приказывает. Решение в таком случае возможно только интуитивно, по ту сторону принципов. Единственное общее правило дано здесь Августином: «полюби Бога и делай, что хочешь». Сын Божий – господин субботы. Но решать приходится, не дойдя до этого уровня и даже не очень приблизившись к нему, беря на себя грех действия, когда бездействие становится еще большим грехом. Митрополит Антоний Сурожский приводил несколько случаев подобных нравственных перекрестков. В тексте романа «Преступление и наказание» был такой перекресток, но Достоевский устранил его по требованию Каткова как «пережиток нигилизма». Я думаю, там было нечто вроде «бунта» Ивана Карамазова. «Бунт» можно истолковать как оправдание революционного насилия. На это наводит восклицание Алеши: расстрелять! Но Алеша тут же берет свои слова обратно. Достоевский не хочет повторять опыт своей молодости. Иван Карамазов, искушавший Алешу, впадает в безумие.

Роман – не математическая теория, в нем нет однозначно доказанных тезисов, но творческая воля автора направлена к пути Христа, хотя бы и вопреки логике. Нравственная зрелость героя достигается приближением к пути Христа, чего бы это приближение ни стоило. Или же герой, задушенный страстями или задушенный абстракциями, гибнет.

Отступив от Божьего следа, герой чувствует боль в груди. Бог познается болью. Страдание от верности ложному принципу – один из постоянных приемов Достоевского, ведущих к Божьему следу.

Присутствие Бога, действие Бога невозможно ни доказать, ни опровергнуть. Бесспорна только боль. И чувство боли снимается образом Бога, участвующего в нашем страдании. Это впервые было открыто в книге Иова – любимой книге Достоевского. Душа разверзается болью, и тогда она слышит Бога и бесконечность, не имеющая границ, вдруг становится собеседником и этот собеседник говорит с вами. То, что он говорит, непостижимо и не возвращает вам смысл жизни. Слово Бог, которое произносит человек, «впавший в руки Бога живого», не означает никакого предмета. Это письмо от интуиции говорящего к интуиции слушающего. Оно доходит до читателя, втянутого в жизнь Мити, Ивана, Алеши, невольно захватывающей, вместе со всеми их проблемами.

Злоупотреблять этой магией искусства в прозе нельзя, и Достоевский только изредка дает герою пережить ее. Чтобы отдаться этой магии целиком, надо целиком выйти из быта в сказку, жить в сказке, как Марья Тимофеевна. Основные герои «Бесов» живут вне сказки, одни – в мире поверхностного здравого смысла, другие – в мире взбесившихся принципов, вырвавшихся из своих гнезд в традиции и мчащихся в тьму кромешную. Но убийство Марьи Тимофеевны – начало общей катастрофы. Внутренний мрак побеждает свет горы Острой, помутившийся разум Кириллова переходит в полное безумие, а Ставрогин, отвергнув путь покаяния, вешается. И за всем этим просвечивает мышкинское «не то», «не про то».

Можно было бы поговорить еще о подполье, о хирении на полпути к смерти скоропостижной, как это назвал Майстер Экхарт, о сознании своего греха, невозможности исправиться и самоистязании. Но «подполью» была посвящена моя первая работа о Достоевском, в 1938 году, и с тех пор я много раз к этой теме возвращался. Скажу только, что и Подполье нельзя однозначно оценить. Это и патологическое состояние, и толчок к выходу их него, к преображению. Не случайно сразу же за «Записками из подполья» Достоевский пишет «Преступление и наказание».

Приключения половинки

Мне приходилось говорить, что для понимания Древней Руси важно не только византийское влияние, но и неполнота этого влияния (об этом писали Г. Федотов, Г. Чистяков, В. Новик). Если римская церковь настойчиво внедряла латынь, то Византия ничего не сделала, чтобы передать народам, обращенным в православие, всю свою цивилизацию, органически связанную с религией и языком. Для Руси сочли достаточным перевод Библии на древнеболгарский язык. Из остального переводились только фрагменты традиции. Даже творения святых отцов, собственно и составлявшие православие, в отличие от западного христианства, не были переведены. О дохристианских текстах и говорить нечего. В латинских школах, изучая язык, читали римских классиков; изучались кое-какие древние науки. На этой основе возникли первые университеты – в Париже, в Оксфорде, в Гейдельберге, в Саламанке. Россия вне всего этого процесса передачи цивилизации. Усвоена была только эстетическая сторона православного культа – икона и литургия. Христа познавали, созерцая иконы, слушая церковные напевы.

Иконы, византийские и русские, до нас дошли. Сохранились имена некоторых иконописцев. Это русские имена: Андрей Рублев, Данил Черный, Дионисий с чадами. Иногда они были прямыми учениками греков, иногда просто вглядывались в старые иконы и зажигались их внутренним огнем. Я могу это понять, посидев час или полтора около Рублевского Спаса. Проанализировать это чудо не умею. Символику Троицы разбирал, доклады делал, а Спас остался для меня тайной, воспринимаемым только сердцем, а не умом. Думаю, что так и было в древности. Я убежден, что в двух сюжетах – Троицы и Спаса – Рублев превзошел своих учителей. Общий уровень иконы Х1У-ХУ вв, отчасти и ХУ1 в., очень высок. Однако из иконы не могли вырасти школы, университеты, основы наук, даже богословских. Не могла сложиться схоластика, со всеми своими навыками рассуждения, потому что м патристики не было, не было свода святоотеческих писаний, «Добротолюбия». Не было школ, изучавших философию и богословие (это завелось у нас только в ХУ11 веке, после завоевания левобережной Украины и части Белоруссии). Когда пал Константинополь и возникла идея Третьего Рима, то что это значило? Только мировую имперскую власть, опиравшуюся на обрядоверие. Первый Рим был имперской цивилизацией. Второй Рим был имперской цивилизацией, унаследовавшей кое-что от первого Рима. Оба они имели, чем объединить народы. Трети Рим был куском цивилизации, стоявшим, если можно так сказать, на одной ноге.

Есть балийская сказка о Половинке. У него была одна ноздря, один глаз и одно ухо. Если приложить этот образ к России, то можно прибавить: и одно полушарие мозга, правое, ведающее целостными образами, пониманием мира, как священной целостности. А левой половины, на уровне цивилизации, не было. Левая половина осталась на уровне племен, живших до цивилизации.

Мы иногда говорим, что Русь сперва входила в Византийскую цивилизацию, а потом, убедившись, что Третьего Рима не выходит, Петр втолкнул ее в Запад. Это, однако, не совсем точно. Россия была приобщена к византийскому культу, но в византийскую цивилизацию она никогда не входила. Вошла она – верхним своим слоем – только в западную цивилизацию, тысячью «общеевропейцев», как говорил Версилов, в «Подростке». Только тысячью, но зато этот слой усвоил европейскую культуру в известном смысле лучше, чем сами европейцы. Во всяком случае, по-новому.

Ничего подобного, никакой тысячи или хоть сотни, познавшей византийскую традицию лучше самих византийцев, в древности не было, полностью византийской Русь никогда не была, даже до вторжения татар. Можно только назвать Россию византизированной страной, как впрочем и другие страны, обращенные в православие, были только византизированы и сами, без Византии, не могли ее цивилизации продолжать. Ибо они никогда ею не владели. Это одна из причин, по которой Византия, проиграв несколько сражений, рухнула в небытие. Не была византийской, то есть вполне православной, и русская православная церковь. Отцы Стоглавого собора не понимали, из-за чего произошел раскол с католиками. На вопрос Ивана Грозного, кто в рублевской Троице Христос, кого писать с перекрестием, - они решили, что Христос сидит в центре, побольше ростом и повыше других. Справа от Сына оказался Отец, а Святой Дух слева. Глядя на икону. Трудно понять, как это Святой Дух ухитрился исходить только из Отца, как в старом символе веры. Выходит, напротив, что Отец и Святой Дух исходят из Сына. Мне приходилось слушать, как экскурсоводы несли решение Стоглавого собора современным зрителям. Впрочем, народ, по свидетельству Г. Федотова, во все это никогда не вникал.

«Правосторонняя» ориентация древнерусской культуры имела свою силу и оставила свой след, выступивший наружу в Х1х веке. Славянофилы заговорили о «целостном разумении», смешной человек в рассказе Достоевского - о Целом, в живой причастности которому делаются ненужными храмы (и вся структура религии). Однако без выравнивания левого полушария в меру правого Россия просто не могла бы удержаться в борьбе со своими соседями.

Если бы выравнивание шло мягко, постепенно, как при Алексее Михайловиче, было бы, наверное, лучше. Так думал Ключевский. Социология развития считает иначе. По словам Т. Менде, выход из слаборазвитости сравним с прорубкой дороги в джунглях. Если рубить не спеша, дорога зарастает. За свои 88 лет я убедился, что джунгли русского быта очень устойчивы. Вспоминается даже шутка: Россия, которую мы не потеряли… И Петр рубил Россию, которую мы не потеряли, с плеча. Он не дал половинке расправиться, стать целым, а просто вывернул наизнанку. Половинка остался, как и был, с одной ноздрей, но левой, с одним глазом, но левым, левое полушарие энергично создавало новую армию, новую администрацию, новую столицу – и вскоре Карл Х11 был разбит. Но если говорить о духовной жизни, то она обеднела. Я не переоцениваю литературу ХУ11 века, но от повести о горе-злосчастии, от Жития протопопа Аввакума что-то осталось в сердце, а от Кантемира, от Тредиаковского… Разве только стих из Тилемахиды, который Радищев, перепутав конец, взял эпиграфом к своему путешествию. Так я узнал и подлинник: Чудище обло, озорно, с тризевной и лаей (т.е. Цербер). Вот и все.

Положение изменилось после указа о вольности дворянства, подписанного Петром Ш. Вольные дворяне, окончив шляхетное училище, сменили мундир на партикулярное платье, европейское, но сшитое по фигуре, а там и лицей возник, из которого вышел Пушкин. Гордый взгляд иноплеменный до сих пор не может понять, что мы в нем находим. Ну, появился расправленный человек, с двумя глазами, двумя ноздрями и т.п. Для русских к этому прибавилась свежесть открытия, - снисходительно добавляет славист. Но Европа пережила это в кватроченто, или немного попозже. Даже в отсталой Германии – как расправился Гете!

Маленькие трагедии? Это скромные отголоски великого века трагедии – Шекспира, Кальдерона, Расина. И вроде бы действительно так. Сами русские маленьких трагедий почти не заметили. Только Достоевский увидел в Пушкине начало своего собственного европеизма, о котором сказал в пушкинской речи, но лучше всего в разговоре Версилова с Аркадием. Не могу еще раз не процитировать несколько строк: «У нас создался веками какой-то еще нигде не виданный высший культурный тип, которого нет в целом мире… Нас, сожжет быть, всего тысяча человек – может более, может, менее, но вся Россия жила лишь пока для того, чтобы произвести эту тысячу. Скажут – мало, вознегодуют, что на тысячу человек истрачено столько веков и столько миллионов народу. По-моему не мало… Один лишь русский, даже в наше время, то есть гораздо раньше, чем будет подведен всеобщий итог, получил уже способность становиться наиболее русским именно лишь тогда, когда он наиболее европеец. Это и есть самое существенное национальное различие наше от всех, и у нас на этот счет, как нигде. Я во Франции – француз, с немцем – немец, с древним греком – грек и тем самым – наиболее русский».

В литературе Х1Х века очень много вторичного, заново открывавшего европейский романтизм, европейский реализм, европейское просвещение. Но наперекор всем господствующим течениям, писали Тютчев, Достоевский, Толстой. И я еще студентом заметил, что ничего подобного в Европе не было и никто в Европе, в том числе мой любимый Стендаль, не дает мне столько для прорыва в бесконечность. Точнее, внутреннюю крепость, закрытую для пропаганды, я строил с Шекспиром и Стендалем, а внутреннейшего человека – схватив самого себя за пятку и погружая в бездны, открытые Тютчевым, Достоевским и Толстым. Да, Тютчева подтолкнул Паскаль. Но в Европе это как-то оборвалось, а в России путешествие в бездну развернулось в какую-то неслыханную прозу и возник целый мир безднопроходцев, впоследствии мягко вышедший из глубин к Чехову, навстречу новому читателю, интеллигенту, не заходившему дальше края бездны. Кажется, именно Чехов полнее всего прижился на Западе. А в Достоевском мне до сих пор приходилось открывать вещи, оставшиеся незамеченными. Несмотря на его огромную мировую популярность.

Все это было создано тысячью русских общеевропейцев, о которых говорил Версилов. Немного больше или немного меньше тысячи, - добавил он, подумав. И эта тысяча погибла, когда люди стали погибать тысячами тысяч и кризис кое-как пережили только страны с крепкими структурами, с цивилизацией, дошедшей до крестьян и рабочих. А в России просто все рухнуло и из полуобразованных масс создавались новые половинки, поворачиваемые одной ноздрей то к интернационализму, то к борьбе с безродным космополитизмом, то к рынку. Что сейчас делать творческому меньшинству, постепенно собирающемуся в кучки? Что сейчас делать человеку с двумя глазами, двумя ушами, двумя полушариями мозга и способностью увидеть мир как единство? Примерно как тысяча общеевропейцев Достоевского увидели как целое Европу, разодранную франко-германской войной?

Просто видеть мир как целое и русскую культуру как единство духовной глубины икона Х1У-ХУ вв. и духовной широты романа Х1Х века и мировую культуру как согласный хор великих культурных миров. Кто сможет вместить это, пусть вместит.

 

< вернуться назад

Literaturnoe nasledie sibirskikh perezhivanii F.M. Dostoevskogo

 

"Literaturnoe nasledie sibirskikh perezhivanii F.M. Dostoevskogo" - Ричард Пис, США.

Dostoevsky spent nearly a whole decade in the 1850s in Siberia, first as a convict in the Omsk penal settlement, and later as a common soldier in exile there. His Siberian experiences undoubtedly had an enormous impact on him both as a person and as an artist. It has long been held that in Siberia Dostoevsky underwent a religious conversion. On his way to katorga he was greeted in Tomsk by three Decembrist wives – women who had followed their husbands into Siberia and exile – among these was Natalya Fonvizina. She gave him a copy of the New Testament with money sewn into the binding, and it was in a letter to her some four years later that Dostoevsky made his famous declaration of faith: ‘If someone proved to me that Christ is outside the truth, and that in reality the truth were outside Christ, then I should prefer to remain with Christ rather than with the truth.’ [Pis’ma, I, 142]. This was a declaration he would later turn to artistic use in Shatov’s challenge to Stavrogin in Besy: ‘But was it not you who told me that if it were mathematically proved to you that the truth lay elsewhere than in Christ, then you would prefer to remain with Christ rather than with the truth?’ [10, 198]. The logical absurdism of this statement and the fact that artistically Dostoevsky later sought to ascribe it to a character so morally ambivalent as Stavrogin may give us pause for thought, and it is also odd that in Notes from the House of the Dead the upright Christian is a sectarian, an old-believer, and the exemplar of virtue in the work is non Christian – the muslim boy Aley.

On the other hand Joseph Frank has argued that the ‘conversion’ Dostoevsky underwent in katorga was that of a new attitude to the narod. Yet here, too, there are problems the narod Dostoevsky encountered in the penal settlement, were exceptional people, not typical of the narod and a whole. They were, after all, criminals.

Back in the more liberal ambiance of St Petersburg in the early 1860s, Dostoevsky’s experiences of the Omsk Penal Settlement took on literary form in the serialization of Notes from the House of the Dead. This was seen, on the one hand, as a work of grim realism and, on the other, as a symbolic expose, by which other Russian institutions could be measured. Thus I.D.Pisarev drew a comparison between conditions in Dostoevsky’s katorga and those depicted in the Bursa Sketches of N.G. Pomyalovsky, much to the detriment of the latter. Indeed, rather surprisingly, one of the official criticisms of Dostoevsky’s work was that it showed katorga in too favourable a light, and thus reducing its impact as a deterrent. But The House of the Dead is no stark compilation of facts, it is a work of great literary merit, relying as much on literary devices as on fact.

Dostoevsky’s Siberian experiences left a profound legacy for his later work. It was after Siberia that Dostoevsky became a truly major writer – an important figure, not only for Russian culture, but also for world literature. His Siberian experiences are reflected in the central role played by crime (particularly murder) in his major novels: Crime and Punishment, The Idiot, The Devils and The Brothers Karamazov and it is also to be seen in his insight into the psychology of the criminal mind. The ambiguity of his ‘religious‘ conversion among criminals is reflected in his novels in the association of murder with religious dissidence. Raskol’nikov, whose very name suggests ‘schizmatic’ murders in the name of the ‘New Jerusalem’. Rogozhin, in The Idiot, Petr Verkhovensky, in Besy and Smerdyakov in The Brothers Karamazov all have associations, either symbolic or real, with the sect of the Castrates. Moreover, it seems significant that those very few figures from the narod who feature in his novels are also murderers (those in Myshkin’s stories in Idiot and Fed’ka in Besy).

Siberia itself features in his two greatest novels, his first and his last, Crime and Punishment and the Brothers Karamazov. It is in Siberia that Raskolnikov hopes to find redemption and true religion; a similar experience beckons Dmitri Karamazov at the end of the last novel. It is also significant that both heroes are followed into Siberia by faithful women, bent on supporting them. Dosotevsky’s meeting with Fonvizina and the example of the Decembrist wives appear to have left their mark on Dostoevsky’s thinking about the challenge of Siberia {Pushkin?].

In 1854, at the time Dostoevsky was leaving katorga for further exile in Siberia, another Russian writer was forced to submit himself to its harsh conditions. I.A. Goncharov on a trade mission to Japan and the far east was forced by the outbreak of the Crimean War to take the overland route back home across the Siberian wilderness. The journey was all the more amazing as Goncharov himself, like his hero Oblomov, was a self-confessed stay-at-home. He, too, wrote an account of his Siberian experiences in Fregat Pallada. More significantly, perhaps, it was after Siberia that he, too, produced his major work – the novel Oblomov.

Later in the century (1890) another Russian writer undertook a gruelling trans-Siberian journey to work among convicts on the far island of Sakhalin. Chekhov already new that he was suffering from tuberculosis and to undertake his sociological study of penal settlements in Sakhalin he did not need to travel overland through Siberia, he could have gone, as he returned, by sea. Chekhov’s biographers have speculated on the reasons for his Sakhalin adventure, suggesting such motives as disappointment in love, a sense of stagnation in his life, and an attempt to rebut criticism that as a writer he lacked social commitment. As yet he was known as a writer of short stories, but he felt that he had to make a more lasting legacy. The two aspects of his podvig – the Siberian journey and the living among convicts, seem to reflect the dissimilar Siberian experiences of his two great predecessors, who had afterwards produced major works of fiction.

In a letter to Suvorin before he set out, he had advanced two reasons for the journey. The first, a personal one, is the need to overcome a national predisposition to laziness. If this suggests a struggle with incipient Oblomovism, then his second, more public-spirited reason, that red-nosed warders are not to blame for the convicts’ plight, but ‘all of us’, is strangely reminiscent of Dmitri Karamazov’s hopes for his own efforts among the Siberian convicts: ‘But there are a lot of them, hundreds of them, and we are to blame for them’ [Chekhov, Pis’ma, 31-32; Dostoevsky, PSS, 15, 31]

Dostoevsky and Goncharov were clearly before Chekhov as he undertook, and later reassessed, his trip to Sakhalin. There are references direct and indirect to both authors in the fragmentary record of his outward journey, V Sibiri, as well as in the fruits of his labours there, Ostrov Sakhalin.[ to Dost.(possible allusions): Soch. 14-15, 26, 64, 65, 145, 137, 241, 351, 424, 653, 818-19, 829; to Goncharov, 34, 647, 889] Indeed, in writing this work he lists Goncharov’s Fregat Pallada as one of the works he consulted, and in V Sibiri he comments on Goncharov’s own experience of Siberian travel.[ Chekhov appears to have thought highly of Fregat Pallada (Pis’ma, 1, 29 and 9. 19] Moreover, Oblomov appears to have been on his mind while he prepared for his journey, to judge from a letter he sent to his brother Aleksandr, requesting newspaper information on Sakhalin, in which he draws a very disparaging comparison between his brother and Oblomov’s servant Zakhar, who were apparently both at one in their fatalistic acceptance of lice and bugs. [Chekhov, Pis’ma, 4, 26 (and commentary of M.L. Semanova in Soch. 14-15, 783)].

That other towering figure of nineteenth-century Russian literature, L.N. Tolstoy, never went further east than the Bashkir Steppes in order to take a kumys cure, yet Siberia figures prominently in his last great novel, Voskresenie.

Tolstoy was a great admirer of Dostoevsky’s Zapiski iz mertvogo doma. Early in 1863, not long after its first publication as a separate (though not fully complete) edition he wrote to his aunt A.A. Tolstaya urging her to read it, telling her it was very necessary (ochen’ nuzhno) [O Lit. 93]. In 1868 he attempted to use the argument of the ‘form’ of Dostoevsky’s Zapiski iz mertvogo doma along with that of Gogol’s Mertvye dushi to justify the construction of War and Peace [O lit. 115]. On re-reading Dostoevsky’s work in 1880 he wrote to Strakhov: ‘I know of no better book in all the new literature, including Pushkin’ [O.lit. 168], and in Chto takoe iskusstvo? (1898) he singles out Zapiski iz mertvogo doma as the sole Russian work among the ‘obraztsy vysshego, vytekayushchie iz lyubvi k bogu i blizhnemu, religioznogo iskusstva, v oblasti slovesnosti’ [O.lit 450 cf also 467]

The climax of Dostoevsky’s work is ‘voskresn’e iz mertvykh’ [4, 232]; it is this concept which Tolstoy gives to his novel about Siberia, and it seems significant that in the zavyazka of Tolstoy’s plot the hero Nekhlyudov gives his victim Maslova some Dostoevsky to read [52].

There are many points of comparison between Zapiski iz mertvogo doma and Voskresenie. In both we learn of the attitude of ordinary Russians towards the convicts, the ‘neschastnye’ and the giving of alms [Vosk. p.10 – Dost ?]; in both we learn of the strained relations between the peasant convicts and the gentry political prisoners, and the charge of ‘darmoedy’ levelled at them [T. 408, 421 - Dost. ?]

There is much about Tolstoy’s portrayal of katorga that he could only have learned from a third source (or sources): the strange practice of prisoners agreeing to swap places [T. 409, D. ?], the availability of alcohol [T.124, D.?]. Both authors speculate on the nature of criminal types. Dostoevsky, typically, sees duality in his division of the convicts into ‘reshitel’nye lyudi’ and ‘nishchie ot prirody’. Tolstoy, with his more rational approach and love of lists, divides them into five categories [T. 329-331; 338-9].

Two images in Dostoevsky’s work seem to have particularly impressed Tolstoy. The steppe eagle as a symbol of freedom [193-4], and the stark figure of the emaciated lifeless corpse of Mikhaylov, still in its shackles [4. 140-41] In 1904 Tolstoy reprinted these sections from Dostoevsky’s work under the titles of ‘Orel’ and ‘Smert’ v gospitale’ in his Krug chteniya [O.lit. 638]. Interestingly similar images are to be found in Voskresenie. In the novel’s opening section the flight of a pigeon reminds a convict of his own plight [10] and at the end of chapter 37 of part II we have the image of a body still in fetters: that of a convict who has died from heatstroke [360]. During this incident of the heat wave we see Tolstoy, through footnotes, attempting to tie his narrative to facts, yet his novel is clearly a work of fiction, and his use of skaz in the tale told by Taras in chapter 41 of part II [376-8] is reminiscent of the fictional devices used by Dostoevsky –the insert stories in Zapiski iz mertvogo doma: the tale told by Luka Kuz’mich, and Akul’kin muzh [4. 88-92; 165-173]*

The theme of resurrection in Siberia is also a feature of Dostoevsky’s Crime and Punishment. Resurrection from the dead is a religious strand in the novel, which finds its symbolic heart in the story of the raising of Lazarus. Yet, if Tolstoy has also been influenced by this novel, he has placed resurrection in a sexual context and in so doing has also inverted its sexual dynamics: it is not the prostitute (Sonya) who follows the male hero to Siberia to resurrect him, but the male hero (Nekhlyudov), who follows the fallen woman and prostitute there with a similar aim. Yet resurrection is not just for Maslova, but for Nekhlyudov too, and the ending of the novel: ‘Chem konchitsya etot novyy period ego zhizni, pokazhet budushchee’ offers the same uncertainty as the ending of Crime and Punishment: with its guarded promise of obnovlenie in the future.

Dostoevsky’s last great novel Brat’ya Karamazovy also projects the theme of redemption in Siberia, and Dmitri Karamazov will also be followed there by the ‘fallen woman’ Grushen’ka. Of all Dostoevsky’s novels Brat’ya Karamzovy seems, on the face of it, to be closest to Tolstoy’s Resurrection. *{The question of influence, however, is problematical. From his diary of 1910 (entry 19th October) and from a reported conversation with V. F. Bulgakov in the same month [712] it is not clear whether Tolstoy is reading Brat’ya Karamazovy for the first time [T.o lit., 616, notes 712 but his earlier entry for 11th February of the same year: ‘Perechityval Dostoevskogo – ne to’ raises the possibility.}

In both novels one may see a similarity in the critical description of the courts scenes (though details of court procedure Tolstoy was helped by the eminent jurist A.F. Koni, as also was Dostoevsky. Both novels display a similar playing with the concept of nikto ne vinovat [Vosk. 330, 338-9, 369, 370) 467] and vse vinovaty 467], but Ivan’s idea of vse pozvoleno Tolstoy attributes to Nietsche. Particularly striking in both novels is the moment of questioning and self-questioning evoked by the plight of a suffering child – Dmitri Karamazov’s di’te and the starving peasant child in Voskresenie, whose image so enters into Nekhlyudov’s consciousness and conscience [229, 230, 239].

 

< вернуться назад

Достоевский в Сибири (по страницам «Голосов Сибири»)

 

"Достоевский в Сибири (по страницам «Голосов Сибири»)" - Ананьева С.В., г. Алматы.

Литераторы Сибири увлеченно и бережно исследуют все, что связано с именем Ф.М. Достоевского, в судьбе которого отразился и Казахстан. М.Кушникова в книге «Черный человек сочинителя Достоевского (Загадки и толкования)» размышляет о сибирском периоде в жизни Достоевского, о Кузнецке, где 6 февраля 1857 года состоялось не просто венчание в Одигитриевской церкви, «а узел завязался, да такой, что захватил чуть ли не всю жизнь и не все творчество Федора Михайловича» [1, с.8]. Исаева, по мнению М.Кушниковой, «была созвучна Достоевскому по силе духа… Это с ней Достоевский узнал бесценную горечь обнажения человеческой души – может быть, отсюда во всем его творчестве невыносимо незащищенные, словно «подсмотренные» глубины» [1, с.17].

«Кузнецкий венец» Федора Достоевского в его романах, письмах и библиографических источниках минувшего века» М.Кушниковой, К.Тилло и В.Тогулева – новое слово в науке о Достоевском. Сопоставляя «Дневник 1867 года», «Воспоминания» А.Г.Достоевской и книгу «Достоевский в изображении его дочери Л.Достоевской», мемуары А.Е. Врангеля и воспоминания П.П. Семенова-Тян-Шанского, другие источники, авторы исследования пытаются разобраться в том, какую все-таки роль сыграла в жизни и творчестве известного русского писателя его первая супруга, отношения с которой по-разному оцениваются авторами упомянутых дневников и воспоминаний: жалость, влюбленная дружба и т.д. Нельзя не согласиться с мнением В.Львова о том, что авторы «Кузнецкого венца» «приоткрыли завесу таинственности над многими фактами из жизни Достоевского и тем самым позволили нам глубже понять его многогранную личность… Привлекая новые, ранее неизвестные архивные документы и внимательно исследуя переписку и художественные произведения великого писателя, исследователи буквально по крупицам восстанавливают захватывающую историю его кузнецкого периода жизни, связанного с Исаевой» [2, с.602].

Совместная жизнь Исаевой с Достоевским началась с обмана, который преследовал новобрачных по жизни. Дневник А.Г. Достоевской небрежен, не всегда точен. В мемуарах известного путешественника А.Е. Врангеля первый брак писателя весьма романтичен, хотя и настораживают эпитеты: «злосчастный роман», «несчастный роман», «роман, который… едва ли дал ему настоящее счастье» [3, с.552]. Воспоминания П.П. Семенова-Тян-Шанского на этом фоне более взвешенны – «чувствуется, что П.Семенов очень осторожен в оценках, и, конечно же, о многом умалчивает». В воспоминаниях П.Семенова и З.А.Сытиной читаем о Семипалатинске и Аягузе. Нам предстоит понять великого писателя во всех его противоречиях. Но, к сожалению, как убедительно доказывают авторы «Кузнецкого венца», воспоминания З.А. Сытиной окутаны волшебной дымкой добра и красоты. Повествуя о благотворительности четы Достоевских в Семипалатинске, Сытина умалчивает о благотворительности за чужой счет (брата, дяди, Врангеля). В то же время они оба, каждый в своем роде – «униженные и оскорбленные». «Два сильных человека редко уживаются друг с другом, - следует авторский комментарий. – А у Исаевой, также как у Достоевского – характер активный и наступательный... В обоих таилось нечто роковое, что их роднило и вместе с тем отталкивало, как не может быть притяжения между полюсами с одинаковым зарядом» [3, с.562]. Они были исковерканы обстоятельствами, недугами и нищетой.

Память к первой жене у Достоевского разительна и контрастна. После ее кончины он, по воспоминаниям современников, гордится ею. Так ловко и изощренно запутывать современников мог только настоящий великий Сочинитель, который придумывал художественные коллизии не только для своих книг, но и насыщал ими реальные жизненные ситуации, преображая последние до неузнаваемости.

М.Кушникова, К.Тилло, В.Тогулев, цитируя Страхова, отмечают поразительное сходство обстоятельств в «Вечном муже» и особенно в «Записках из подполья» с реалиями связи Достоевского с Исаевой. «Свидетельство Страхова на многое открывает глаза. И на фактическое «убиение Исаевой» (не лечением за границей, в то время как Ф.М. пребывал с Полиной, в частности, в Италии, куда срочно подлежало вывезти Исаеву), и на неблаговидную позицию в отношении Исаевой и Вергунова, обвиненных им в прелюбодействе (ибо обвинитель – только Достоевский, и никем больше их вина не доказывается), и на меткую характеристику Исаевой, подметившей «каторжные», бесчестные мотивы поступков ее мужа» [3, с.582].

К сожалению, не все краеведы в полном объеме воспроизводят «семипалатинские» источники, проливающие свет на подлинность происходящего в судьбах Достоевского и Исаевой. Так ошибочные сведения попадают в Полное собрание сочинений писателя. На это тоже обращают внимание М.Кушникова, К.Тилло, В.Тогулев, исследование которых отличается безупречным литературным стилем и безукоризненным вкусом.

Авторы «Кузнецкого венца» отходят от его романтического толкования, основанного на корреспонденциях самого Достоевского и воспоминаниях Врангеля. Они были поэтичны и возвышенны, потому что именно так следовало писать мемуары и письма образованному человеку ХIХ века: «Так принято было изъясняться. Обменивались не подлинными сообщениями и чувствами, а, скорее, чувствительными словами, поэтому при анализе эпистолярного и мемуарного наследия той поры так важно попытаться увидеть контекст происходящего, и не поддаваться начетническому отношению к написанному…» Авторам «Кузнецкого венца» это, безусловно, удалось.

Шимон Токаржевский в очерке «Семь лет каторги» (в переводе М.Кушниковой) сравнивает появление в Омске двух заключенных из Петербурга со светлячками, «которые заблестели на хмуром северном небе» [4, с.462]. Но разочарование наступило скоро. У Достоевского, самоуверенного и грубого, обнаружился вспыльчивый темперамент и неровный характер. Подмеченное юным тогда Токаржевским в Омске развивает в «Ликах Достоевского» Андре Суарес, отмечавший всю гамму добра и зла – в Достоевском, который внутренне никогда не бывает в мире с самим собой. «Ужасающе здравомыслящий», расчетливый, «покой и прозрачное состояние души» он ищет в своих произведениях [5, с.510].

Литературный портрет Достоевского Андре Суарес начинает необычно: «Его интеллект сжигал тело». Автор объясняет это постоянной болезнью сначала студента, затем писателя. «Достоевский – невысокий, но и не низкорослый, худой, хилый, его постоянно лихорадит, и он всегда кажется в ознобе; он мало ест, но много пьет, пристрастен к водке, и больше всего на свете обожает игру. Но это не тот игрок, что просто решил проверить удачу; для него, бедняка, цель – выигрыш… Притом, он эпилептик…» [5, с.506]. Более того, писатель обладает горьким опытом телесных и духовных страданий.

Взгляд со стороны на творчество русских прозаиков и поэтов иногда бывает ценнее исследований соотечественников, потому что зарубежный ученый по-иному оценивает известное на родине сочинителя, воспринимает воспроизведенное в художественном произведении под другим углом зрения.

Благожелательный взгляд со стороны «позволяет в произведениях, затрагивающих наиболее жгучие, спорные вопросы национальной жизни, выделить общеинтересный, общечеловеческий момент их содержания, остававшийся как-то в тени и у хулителей, и у апологетов писателя в России» [6, с.200]. Достоевский «слишком творец», его персонажи «сотворены, чтобы сталкиваться в поединках и меряться силой друг с другом; одни чтобы побеждать, будучи, тем не менее, побежденными своим веком, другие – чтобы быть внутренне поверженными, хотя внешне торжествуют победу. Таковы Раскольников и Соня, Ставрогин и Шатов, Алеша, Князь Мышкин… Его творения – трагедия заблудшего человека» [5, с.507].

Русский писатель, по мнению зарубежного исследователя, «как бы очищается от самого себя в своих творениях». Его искусство – это побег. Книга, в которую вошел литературный портрет Достоевского, издана в Париже, в 1935 году и называется «Портреты без модели» (перевод Татьяны Багровой). Лицо Достоевского – это лицо мученика, иссушенное гневом и недоверием. В этом – трагедия. Глаза – самая существенная часть портрета, живописного или словесного. Глаза писателя «пронзают жизнь до самых глубин людских сердец; он постигает мир только через человека и его страсти, но всегда в мистической ауре неопалимой купины. Никакое отрицание не сопоставимо с его отрицанием всего сущего, если бы он же не сжигал и не испепелял это отрицание в огне божественной любви» [5, с.508].

Интересно наблюдение над тем, что сущность любви Достоевского «скорее женская, чем мужская», любовь превалирует над разумом. В очерке упомянут сибирский период жизни писателя, его женитьба на чахоточной вдове. Размышления о героинях завершаются выводом: «Все они окунаются в любовь, как бы бросаются в бездну, причем мужчина играет второстепенную роль: ему отводится место партнера, вернее, «дублера», который лишь отражает их собственные чувства… Они не дают бездуховности перешагнуть порог собственной жизни; бездуховность остается вне их сознания и разума» [5, с.512].

От личности писателя автор очерка переходит к анализу его произведений и персонажей, подчеркивая мощный разум и способность беспощадного анализа Ивана Карамазова. Разум у него играет такую же роль, как сила воли у Раскольника. Один заканчивает преступлением, другой – сумасшествием. Блистательный Ставрогин очень напоминает Андре Суаресу принца Генри у Шекспира.

Достоевский включается в один ряд с писателями России. Отличается от Л.Толстого тем, что он – городской человек, он всегда живет в Петербурге больше, чем в Москве. Достоевский кажется автору очерка наивысшим художником, превосходящим его кумира – Пушкина. Достоевского возмущает резкость Горького, Тургеневу он не прощает создание типа нигилиста. «Бесы» - самый интересный, пророческий роман русского прозаика, в котором предсказан захват власти Лениным и представлены все аспекты трагедии советской власти. Даже слово «советы» присутствует в романе.

Точка зрения Андре Суареса – другая вследствие другого контекста восприятия. И она «полезна и поучительна как дополнение и по большей части корректив к пристрастным интерпретациям отечественных публицистов, как напоминание о самом масштабе таланта, творения которого переживут его время» [6, с.202]. Раскольникова А.Суарес сравнивает с Жюльеном Сорэлем. Действия и понятия о нравственности и вседозволенности героя романа «Преступление и наказание» касаются только его самого. Но его исследователь считает крупным хищником, личностью, вступившей в борьбу с враждебной столицей.

«Бесы» ведут читателей дальше, потому что в них объединены все герои писательского «творческого видения. Ставрогин – тот же Раскольников, но слишком продвинутый в своем самомнении, чтобы не смочь осудить себя; он не нуждается ни в судьях, ни в каторге: он кончает жизнь самоубийством, потому что он – владыка среди людей, но и над самим собой. Кириллов – тот же Иван Карамазов, но охваченный настолько обоснованным всеобщим отрицанием, что сумасшествие уже излишне: такая логика столь абсолютна, что приводит жизнь к поглощающему небытию» [5, с.518].

Таким образом, в год 185-летия со дня рождения Ф.М.Достоевского и 500-летия рода Достоевских на страницах альманаха «Голоса Сибири» были опубликованы интересные исследования творческого и жизненного пути русского писателя, обогатившие мировую литературоведческую науку.

Литература

1. Кушникова М.М. Черный человек сочинителя Достоевского (Загадки и толкования). – Новокузнецк: Кузнецкая крепость, 1992. – 142 с.

2. Львов В. К разговору о личности Ф.М. Достоевского // Голоса Сибири. Выпуск второй. - Кемерово: Кузбассвузиздат, 2006. – С.601-609.

3. Кушникова М., Тилло К., Тогулев В. «Кузнецкий венец» Федора Достоевского в его романах, письмах и библиографических источниках минувшего века // Голоса Сибири. Выпуск второй. – Кемерово: Кузбассвузиздат, 2006. - С.485-600.

4. Токаржевский Ш. Семь лет каторги // Голоса Сибири. Выпуск третий. – Кемерово: Кузбассвузиздат, 2006. – С.439-505.

5. Суарес А. Лики Достоевского // Голоса Сибири. Выпуск третий. – Кемерово: Кузбассвузиздат, 2006. – С.506 -518.

6. Чернец Л.В. «Иностранный критик – это для писателя первый представитель потомства» (О восприятии творчества И.С.Тургенева на Западе) // Сравнительное литературоведение: теоретический и исторический аспекты. Материалы Международной научной конференции «Сравнительное литературоведение» (V Поспеловские чтения) / Ред. коллегия: П.А. Николаев, М.Л.Ремнева, А.Я.Эсалнек. – М.: Изд-во МГУ, 2003. – С.17-22.

 

< вернуться назад

Легенды о пребывании Достоевского в Кузнецке


Легенды о пребывании Достоевского в Кузнецке
- Голуб О.С., г. Новокузнецк.

Вокруг личности известных людей всегда возникают мифы и легенды. Основная масса таких легенд касается обычно событий биографии. В Кузнецке (сегодня Новокузнецке) всегда существовали и существуют по сей день легенды о пребывании в нем Ф.М.Достоевского. Эти легенды зафиксированы в различных письменных источниках, сохраняются в устных высказываниях. Одна из причин мифологизации темы «Достоевский в Кузнецке» в том, что история пребывания Ф.М.Достоевского в Кузнецке долгое время оставалась в тени исследователей его творчества и биографов. Прежде чем перейти к изложению легенд, мы обратимся к действительным событиям 1856-1857гг.

Находясь в Семипалатинске, Ф.М.Достоевский в 1854г. познакомился с М.Д.Исаевой. Возникшая между ними дружба скоро переросла в любовь. В мае 1855 года Мария Дмитриевна вынуждена была покинуть Семипалатинск, т.к. её муж получил новое место службы в г.Кузнецке Томской губернии. В августе того же года муж Марии Дмитриевны - Исаев А.И. - умер в Кузнецке. В июне 1856г., поехав по делам службы в Барнаул, писатель впервые приезжает в Кузнецк и проводит здесь два дня. Свидание с М.Д.Исаевой было грустным, но не безнадежным. «В эти два дня она вспомнила прошлое, и ее сердце опять обратилась ко мне. … Я провел не знаю какие два дня, это было блаженство и мученье нестерпимые! К концу второго дня я уехал с полной надеждой. … Бог мой, - разрывается мое сердце. Ее счастье я люблю более моего собственного… Она не должна страдать» (Ф.М.Достоевский - А.Е.Врангелю. 14июля 1856г.) [1]. Вернувшись из Кузнецка в Семипалатинск, Достоевский решается написать письмо в Петербург своему бывшему знакомому Э.И.Тотлебену, где просит о помощи. Помощь была оказана: 30 октября 1856года генерал-губернатор Западной Сибири Гасфорт получает из главного штаба «высочайший приказ» о производстве Федора Достоевского в прапорщики. Это назначение дает Достоевскому надежду вновь увидеть Марию Дмитриевну. В последних числах ноября 1856г. Федор Михайлович вновь едет в Кузнецк, где делает предложение руки и сердца вдове Исаевой. Это было второе посещение Достоевским маленького провинциального городка. Теперь он приехал в чине прапорщика и, поговорив с Исаевой, получил согласие на брак. Для Федора Михайловича это событие было очень важно. Наконец-то, горячо любимая им женщина согласилась стать его женой. Он был счастлив, но все-таки тревожился за дальнейшую судьбу, о чем писал барону Врангелю: «…Друг мой, хочу объявить Вам об одном важном для меня деле. … Если не помешает одно обстоятельство, то я до масленицы женюсь - Вы знаете на ком» (Ф.М.Достоевский - А.Е.Врангелю. 21 декабря 1856г.) [2]. «...Еду в Кузнецк на 15 дней. Не знаю, успею ли в такой короткий срок доехать и сделать свадьбу. Она может быть больна, она может быть не готова…, одним словом, я рискую донельзя, но никак не могу не рисковать… Нет никакой возможности откладывать по некоторым обстоятельствам» (Ф.М.Достоевский - А.Е.Врангелю. 25 января 1857г.) [3]. Этим таинственным обстоятельством, которое могло помешать женитьбе, был соперник Достоевского - учитель Кузнецкого приходского училища Николай Борисович Вергунов. В начале декабря Достоевский уезжает из Кузнецка с решением сыграть свадьбу до великого поста. Ему необходимо было решить множество вопросов: добиться разрешения на брак у полкового командира, оформить отпуск, найти денег, чтобы нанять квартиру, одеть себя и невесту, заплатить за венчание и свадьбу. Сложнее всего было решить денежные вопросы. Писатель берет взаймы у А.Е.Врангеля, у родственников в Москве и Петербурге и в конце января 1857г. вновь отправляется в Кузнецк. «В отдаленных краях Сибири, среди степей, гор или непроходимых лесов, попадаются изредка маленькие города, с одной, много с двумя тысячами жителей, деревянные, невзрачные, с двумя церквами - одной в городе, другой на кладбище, - города, похожие более на хорошее подмосковное село, чем на город», - так опишет Достоевский маленькие провинциальные города в «Записках из Мертвого дома» [4]. Но именно в таком маленьком городе случится очень важное для него событие: 6 февраля 1857года состоится долгожданное венчание с Марией Дмитриевной Исаевой. Три года Федор Михайлович ждал этого события и вот, наконец, в Одигитриевской церкви города Кузнецка Мария Дмитриевна стала его женой. После венчания супруги Достоевские прожили несколько дней в доме портного Дмитриева на улице Большой №40, а затем навсегда покинули Кузнецк. Таким образом, Ф.М.Достоевский провел в Кузнецке в общей сложности 22 дня.

Со временем эти события обросли множеством легенд, которые можно разделить на три темы: для чего Достоевский приезжал в Кузнецк, где он в Кузнецке жил, и как долго он здесь находился. Особенно интересной и наиболее мифологизированной явилась тема пребывания писателя в городе. До 20-ых гг. XX века тема Достоевского в Кузнецке вообще никого не интересовала. Маленький провинциальный городок жил тихой обыденной жизнью. Единственное упоминание о писателе появилось в 1904 году в томской газете «Сибирская жизнь». Автором был кузнечанин Валентин Булгаков. Уже в этой газетной статье есть неточности: «Нынешним летом мне удалось собрать в Кузнецке кое-какие сведения о самом писателе, а также о его невесте. Я пользовался при этом воспоминаниями некоторых старожилов и, кроме того, в архиве церкви, где происходило венчание, нашел интересный документ - «выпись» из так называемого «брачного обыска». ...С М.Д.Исаевой Федор Михайлович познакомился еще в Семипалатинске, когда, отбыв срок каторжных работ и прослужив четыре года солдатом (Достоевский был солдатом 1г.8мес. - О.Г.) в тамошнем сибирском линейном №7 батальоне, он был, наконец, сделан прапорщиком. ...Переведенный вскоре в Кузнецк корчемным заседателем, Исаев скончался здесь в мучениях, оставив жену и двух малолетних детей (у Исаевой М.Д. был только один ребенок - сын Павел – О.Г.) без всяких средств к жизни» [5].

В 20-ые годы XX века в Кузнецке бытовала легенда о том, что Достоевский находился в заключении в Кузнецком тюремном замке, об этом рассказывали приезжим, камеру Достоевского показывали всем желающим. Этот факт зафиксирован известным сибирским писателем В.Зазубриным, посетившим Кузнецк в 1925году. В журнале «Сибирские огни» в очерке «Неезженными дорогами» мы можем прочесть следующее: «Город Кузнецк. ...Еду в крепость. Крепостная одноэтажная тюрьма сожжена и разрушена до фундамента, от нее остались кучи обгорелых камней и кирпичей. В уничтоженной (тем же Роговым) тюрьме, в камере №6, сидел Ф.М.Достоевский. (Достоевский никогда не был в Кузнецком тюремном замке – О.Г.). До нашествия скопищ Рогова, камера Федора Михайловича показывалась посетителям. … В Кузнецке Достоевский был дважды» (Достоевский был в Кузнецке трижды – О.Г.) [6].

Этот же факт упоминается в «Кратком отчете предгубмузея З.Гайсина, прибывшего из командировки в г.Щегловск, рудники Кемерово, Кольчугино, Бочаты, Прокопьево и гор.Кузнецк, - с 15 июля по 15 августа 1923года»: «В самом гор.Кузнецке одна из главных улиц именуется улицей Достоевского. По этой улице под номером 23 находится домик Достоевского (Достоевский жил в доме №40 – О.Г.), где в настоящее время проживает семья гр.Дмитриевых. ... Дмитриев - современник Достоевского - тоже был ссыльный, с которым впервые в г.Кузнецке познакомился Достоевский и у него поселился на квартире после освобождения его из одиночки-крепости [7]. Данная версия была настолько сильна, что нашла свое отражение даже в чертежных планах Кузнецкого тюремного замка. Так существуют воспоминания бывшего надзирателя Кузнецкого тюремного замка З.М.Караваева, записанные с его слов в 1949 году. К ним прилагается план-схема Кузнецкой тюрьмы, где среди прочих обозначена «камера Достоевского» [8].

Очень устойчивой оказалась версия о том, что Федор Михайлович прожил в Кузнецке несколько лет, находясь здесь в ссылке или на поселении. Об этом писал журналист «Советской Сибири» А.Кручина в 1923году в статье «В глухом углу, в Кузнецке» (из записной книжки журналиста): «В этом доме жил Федор Михайлович Достоевский. Сейчас в нем живет внучка петрашевца - Михаила Дмитриевича Дмитриева. Дмитриев был старый знакомый Достоевского (Достоевский не был знаком с Дмитриевым до приезда в Кузнецк – О.Г.), и когда последний приехал в Кузнецк - предоставил ему комнату в своем доме. Вскоре Достоевский женился и снял себе квартиру в доме Вагина по Картасской улице, в которой прожил пять лет (В доме Вагина Ф.М.Достоевский останавливался, но после женитьбы жил в доме Дмитриева около двух недель – О.Г.). Дом Вагина сгорел, и на его месте цветет чей-то огород. Дом петрашевца Дмитриева находится на ул.Достоевского под №23. Раньше улица называлась Большой Береговой. Наименованием улицы в честь писателя только и отмечено пребывание Достоевского в Кузнецке. И узнать, что именно в доме Дмитриева жил писатель Достоевский, можно только от таких старожилов, как Ярославцев. Остальных жителей это, по-видимому, не интересует. Охраной памятников старины здесь вообще не интересуются. Следовало бы, конечно, этот домик купить на средства государства, открыть в нем библиотеку имени писателя и т.п. или, по крайней мере, хоть доску медную прибить к дому с указанием, что здесь жил Достоевский. Подумать об этом некому! Не то, что некому, а вернее лень, столь свойственная всему и во всем в жизни Кузнецка, этой поистине захолустной дыре» [9]. Нужно отметить, что в этой статье очень много неверных сведений, касающихся пребывания Достоевского в Кузнецке. А факт проживания Достоевского в Кузнецке на поселении (в ссылке) ещё не единожды упоминался в различных источниках. Например, во вступительной статье к альбому «Новокузнецкий художественный музей» читаем: «К середине 19 века Кузнецк - это тихий, провинциальный городок. Сюда в 1957 году приехал на поселение Ф.М.Достоевский» [10].

Интересную статью «Ф.М.Достоевский в Кузнецке» мы обнаружили в городской газете «Большевистская сталь» за 10 февраля 1943г., где о вышеперечисленных фактах говорится как раз как о легендах: «Среди кузнечан сложились и получили обращение совершенно неверные рассказы о пребывании гениального писателя в их родном городе. Так по воспоминаниям некоторых старожилов Достоевский жил в Кузнецке якобы около 2 лет, любил ходить на охоту… и будто бы написал несколько произведений. Существовала версия о том, что Федор Михайлович даже сидел в камере крепостной тюрьмы» [11].

Негодование журналиста А.Кручины по поводу незнания кузнечанами истории, связанной с именем Достоевского, чуть позже, в начале 30-ых гг. XX века было поддержано Ильей Эренбургом, написавшем о строительстве Кузнецкого металлургического завода роман «День второй». В этом произведении мы читаем: «Одна из улиц Кузнецка называлась улицей Достоевского, но об этом не знали и люди, которые на ней проживали. Как-то приехали со стройки немцы. Из домов повысыпали разные людишки - поглазеть на красивый автомобиль и на людей, одетых по-заграничному. Вышел и Одинцов. Немцы его спросили, где здесь находится дом Достоевского. Одинцов обиделся. Он сказал, что живет в Кузнецке тридцать четыре года, но такого человека не знает и не знавал. Одинцов подозвал Тихомирова... Тихомиров, подумав, сказал: «Ага, инженер со стройки? Как же он в том доме живет, на углу. Только сейчас его нет». «...На улицу Достоевского никто из посторонних не захаживал» [12].

Мы захотели узнать, насколько новокузнечане владеют информацией сейчас, в начале 21 века. В сентябре 2006 года нами был проведен социологический опрос среди жителей города Новокузнецка. Респонденты должны были ответить на пять вопросов:

1. Знаете ли Вы, кто такой Достоевский? Назовите его имя и отчество.
2. Назовите несколько произведений Ф.М.Достоевского.
3. Знаете ли Вы, зачем Достоевский приезжал в Кузнецк? Когда это было?
4. Где находится музей Достоевского в Новокузнецке? Бывали ли в нем?
5. Какие еще музеи есть в нашем городе?

Было опрошено 100 человек разного возраста: ст.школьники, студенты, работающие и пенсионеры.

Результаты опроса:

1. Знаете ли Вы, кто такой Достоевский? Назовите его имя и отчество.

писатель - 97%;
не знаю - 3%;
Федор Михайлович - 72%;
Михаил Федорович - 2%;
не знаю - 26%;

2. Назовите несколько произведений Ф.М.Достоевского.

не знаю - 14%;
одно произведение - 31%;
2-3 произведения - 38%;
более 3-х произведений - 17%;

3. Знаете ли Вы, зачем Достоевский приезжал в Кузнецк? Когда это было?

не знаю - 38%;
был в ссылке - 14%;
был в 19 веке - 4%;
был в ссылке, женился - 7%;
женился - 34%;

4. Где находится музей Достоевского в Новокузнецке? Бывали ли в нем?

не знаю - 24%;
в Кузнецке, на Форштадте - 76%;
были в музее - 29%;
не были в музее - 71%;

5. Какие еще музеи есть в нашем городе?

Краеведческий музей - 77%;
Художественный музей - 71%;
ИАМ «Кузнецкая крепость» - 45%;
Научно-технический музей им.академика И.П.Бардина - 16%;
Мемориальный музей боевой и трудовой Славы кузнецких металлургов в годы ВОВ - 16%;
Музей народного творчества - 7%;
Музей ЗСМК - 3%;
Геологический музей - 3%;
Много музеев - 3%;
Школьные музеи - 2%;
Филиал краеведческого музея - 2%;
Не знаю - 3%;

Подводя итоги нашей работы, можно сделать следующие выводы:

1. Наличие мифов и легенд в современной жизни города Новокузнецка о пребывании в нем Ф.М.Достоевского доказывает тот факт, что интерес к имени писателя продолжает жить и сегодня, тем самым подтверждая величину личности писателя.

2. Результаты социологического опроса показывают, что общий уровень культуры в городе Новокузнецке в настоящее время находится на достаточно невысоком уровне.

Примечания

1. Достоевский Ф.М. Письма // Достоевский Ф.М. Полное собр.соч.: В 30-тт. Л.: Наука, 1972-1990. Т.28 (1). С.235.

2. Достоевский Ф.М. Указ.изд. Т.28 (1). С.252.

3. Достоевский Ф.М. Указ.изд. Т.28 (1). С.266.

4. Достоевский Ф.М. Указ.изд. Т.4. С.5.

5. Цит. по: Шадрина А.С. Двадцать два дня из жизни Достоевского. Новокузнецк, 1995.С.81.

6. Зазубрин В. Неезженными дорогами // Сибирские огни. 1926г. №3. С.193- 194.

7. Цит.по: Шадрина А.С. Двадцать два дня из жизни Достоевского. Новокузнецк, 1995. С.112.

8. ГАКО. Ф. Р-137. ОП.1. Д.139.

9. Кручина А. В глухом углу, в Кузнецке (из записной книжки журналиста) // Повествование о земле Кузнецкой / Сост. В.В.Тогулев. Кемерово, 1992. С.100-101.

10. Новокузнецкий художественный музей. Альбом. М., 2006. С.3.

11. Ф.М.Достоевский в Кузнецке // Большевистская сталь. 1943г. 10 февраля.

12. Эренбург И. День второй //Эренбург И. Собр.соч.: В 8тт. М., 1991. Т.3. С.308-309.

 

< вернуться назад