Omsk state Dostoyevsky literature museum

ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ Г.А. ВЯТКИНА В ФОНДАХ ИНСТИТУТА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

 

Материалы научно – практической конференции “Литературное наследие Сибири”.

"ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ Г.А. ВЯТКИНА В ФОНДАХ ИНСТИТУТА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)" - Зародова Ю.П. - заместитель директора по научной работе Омского государственного литературного музея имени Ф.М. Достоевского.

Георгий Андреевич Вяткин (1885, Омск – 1938, Новосибирск) – известный сибирский литератор, критик, журналист. Его стихи, рассказы, литературно-критические статьи печатались во многих известных изданиях, в том числе столичных. Творческое наследие писателя довольно обширно. Но полная биография Вяткина еще не создана, так как богатый личный архив репрессированного писателя бесследно исчез при аресте в 1937 году. Тем ценнее становится каждая находка, связанная с этим именем.

Недавно было обнаружено, что в фондах Института русской литературы (Пушкинский дом) хранится переписка Г.А. Вяткина с разными лицами: родными, писателями, критиками, издателями. Хронологические рамки переписки охватывают 1903-1923 годы. Среди корреспондентов Вяткина такие известные писатели и критики, как П.Ф. Якубович, Б.К. Зайцев, М.П. Арцыбашев, В.Я. Шишков, Ю.И. Айхенвальд, актриса Вера Комиссаржевская и другие.

Начинающего писателя Георгия Вяткина тревожил вопрос о степени литературного таланта. В большинстве писем к литераторам и критикам содержится просьба дать оценку стихотворения, рассказа или книги. В 1907 году, имея уже семилетний писательский «стаж», Вяткин обращается к известному критику, поэту и писателю Александру Измайлову с вопросом: «Стоит ли писать дальше, при наличности того, что есть теперь и приняв во внимание мой возраст – 22 года. Хотя я иногда и печатаюсь в таких солидных изданиях, как «Рус. Богатство», «Трудовой путь», «Нива» и др., но мысль о том, что я бездарен – пугает и связывает руки… А Вашему отзыву, каков бы он ни был, доверюсь безусловно и вполне, потому что, читая Ваши критические статьи, вижу в них полное беспристрастие и действительное художественное чутье». [1] Сохранился и ответ на это письмо, в котором А. Измайлов подтверждает наличие дарования у молодого сибирского литератора и призывает его работать и дальше. Особенно критик отмечает стихотворения «Жизни» и «Говорить хочется». «Здесь определенно ненаигранное лирическое настроение и беллетристическая вдумчивость, - то, что в стихах может быть просто делом опытности и затяжения от чужого». [2 ]

Георгий Андреевич строго относился к собственному творчеству, подвергая его постоянному пересмотру. «Кстати, напишите свое мнение о моем сборнике, да построже, ибо я сам смотрю теперь (подчеркнуто автором) на свою книжку, как на нечто весьма и весьма плачевное», - сообщает он издателю М.В. Аверьянову. И здесь же делает любопытное заявление: «Стихи скоро брошу писать совсем, тут надо быть Бальмонтом или по меньшей мере А.М. Федоровым. Проза – более доступная вещь». [3] Письмо написано в 1908 году, речь в нем идет о первом, но далеко не последнем поэтическом сборнике Вяткина. Стихи писать он не бросит, напротив, выпустит еще шесть стихотворных книг.

В письме к критику Е.А. Колтоновской Георгий Андреевич просит высказать мнение о рассказе «Праздник». Этот рассказ уже принят к печати редакцией «Нового журнала для всех», но автору нужно знать мнение критика. «Чем строже будет Ваше мнение - тем лучше. А для меня это очень важно…» [4] Что ответила Елена Александровна, нам не известно, но рассказ «Праздник» в 1912 г. был удостоен премии имени Гоголя на Всероссийском литературном конкурсе.

В ответах Вяткину поэта П.Ф. Якубовича, писателя М.П. Арцыбашева и критика Ю.И. Айхенвальда содержатся конкретные рекомендации по редактированию отдельных стихотворений. Якубович, отмечая значительный рост Вяткина как поэта (письмо датировано 1905 годом), просит его не обольщаться, так как «…ничего еще своего нет у Вас, - ни формы, ни содержания. Работы предстоит еще много впереди, - и прежде всего нужноВам позаботиться об общем развитии, т.е. учиться и читать, читать. Остальное, при природном даровании, которое, несомненно, есть у Вас, даст Вам жизнь». [5] Отобрав для журнала «Русское богатство» стихотворение Вяткина «Озаренный сияньем грядущего дня», Якубович предлагает внести в него изменения: «…в последнем куплете мне не нравится: « ты – цветы…» и почти следом – « тем, кто»… Нельзя ли сказать: « всем, кто»?» [6] В первой книге Вяткина «Стихотворения», вышедшей в 1907 году, этот стих напечатан с учетом пожеланий наставника: «Те цветы расцветут, как улыбка весны, / Как горячий весенний привет / Всем, кто солнца не видел, но верил в него / И кого уже более нет». Известно, что П.Ф. Якубович публиковал стихи Вяткина не только в журнале, но и в поэтических сборниках «Русская муза». Вяткин лично встречался с П.Ф. Якубовичем и вел переписку до самой смерти поэта в 1911 году. В архиве журнала «Русское богатство» хранится коротенькое письмо сибирского литератора – отклик на смерть старшего товарища. [7] Личность и творчество Якубовича оказали на раннего Вяткина, симпатизировавшего народническому движению, заметное влияние, проявившееся в гражданской направленности его ранних стихотворений.

М.П. Арцыбашев, в целом положительно оценивая стихи Вяткина, отмечает как недостаток использование стертой устаревшей лексики, как, например, «красота вдохновений», «лучезарные сны». [8]

Ю.И. Айхенвальд, в то время сотрудник журнала «Русская мысль», просит внести изменения в стихотворение «Больная». «В последней строфе 2-й части несколько искусственная краса –отразили ся. В 3-ей части вяла третья строфа, и неприятна отглагольная рифма, прозаическая, - склоняешься – опускаешься. В особенности желательно было бы второе изменение; первое сомнение мое, м<ожет> б<ыть>, и неосновательно». [9] Неизвестно, было ли напечатано это стихотворение в «Русской мысли», но в сборник Вяткина «Под северным солнцем» (1912) оно вошло без изменений.

Предлагая свои произведения в столичные журналы, Вяткин, по-видимому, стесняясь своей провинциальности, предпочитал использовать рекомендации, чем вызывал недоумение своих адресатов. Так, на письме Вяткина в редакцию журнала «Современный мир» есть приписка В.В. Смидовича (Вересаева) к критику В.П. Кранихфельду: «Ко мне обратился автор прилагаемых стихотворений с просьбою сопроводить его посылку своею припискою, что и делаю, хотя и убеждал его, что это совершенно бесцельно, так как вещи принимаются не на основании приписок. Если стих<отворения> годны, автор просит известить его. Уваж. Вас В. Смидович». [10]Почти о том же пишет в своем ответе Вяткину Ю.И. Айхенвальд: «А доступ Вашим стихотворениям (суд над ними принадлежит ныне всей редакции) облегчен уже тем, что Вы там печатались, и моя рекомендация излишня и даже, по некоторым соображениям, едва ли целесообразна».[11]

К письму в редакцию журнала «Современный мир» приложены автографы двух известных стихотворений Вяткина: сонет «Мне кажется, что я когда-то жил…» и «Нет счастья… Но мир бесконечно красив…» При сравнении автографов с текстами этих стихотворений, напечатанных в книге «Под северным солнцем» (1912), заметны некоторые расхождения. В сонете изменено только одно слово: в предпоследней строке «Влюбленный в свет, я вновь воспламенею», слово «свет» [12] заменено на «жизнь». Такая замена вполне обоснована тем, что лейтмотивом этого стихотворения является вера в вечную жизнь человеческой души. В строфе «Могильной тьме моя душа чужда, / Влюбленный в жизнь (в свет), я вновь воспламенею. / Мне кажется, я буду жить всегда» слово «свет» возникает, скорее всего, как антитеза к слову «тьма», но оно не вполне отвечает главной задаче стихотворения – провозглашению гимна земной жизни.

Во втором стихотворении полностью заменена последняя строфа. В рукописном варианте именно эта строфа придает гражданское звучание стихотворению, которое по первым двум строфам воспринимается как лирическое:

Нет счастья… Но мир бесконечно красив,
Исполнен Божественной тайны,
И все его выси – в сиянье лучей,
И все его дали – бескрайны.
Нет счастья… Но есть золотые мечты
И есть задушевные песни,
В которых и самая радость – сильней,
И самое небо – прелестней.
Нет счастья… Но ласковы зыби морей
И даже безлюдные степи
Для тех, кто порывом дерзающих сил
Разрушил постылые цепи. [13]

В сборнике «Под северным солнцем» автор снимает это противоречие, отчего стихотворение только выигрывает, последняя строфа звучит так:

Нет счастья… Но каждой усталой душе
Так сладко под нежною лаской,
Что даже и грустная, краткая жизнь
Прекрасною кажется сказкой…

В жизни Г. Вяткина бывали моменты, когда он тяготился поденной газетной работой. В некоторых письмах он сетует на то, что у него не хватает времени для серьезного творчества, а бросить работу невозможно: надо зарабатывать на жизнь. Не раз он вынужден просить у своих корреспондентов денег взаймы или брать авансы в редакциях, чтобы иметь возможность свободно писать. Редко выпадают благодатные минуты для творчества, в основном тогда, когда Вяткин находится в отпуске или командировке. «А в Кочетке, - моей настоящей «резиденции» - хорошо. Благодатный уголок во всех отношениях, а главное – в отношении природы: смешанные леса, фруктовые сады, милая река (Донец) и т.п. Много дачников, есть читальня, почтовое отделение, харьковские газеты в день их выхода, театр летний и великолепные купальни, - и притом постоянная тишина самого хорошего свойства. Работается хорошо: в течение недели написал довольно большой рассказ (надо же как-нибудь погашать взятые авансы!) и две рифмованные пьески», - сообщает он в письме к издателю К.Р. Миллю от 23 июня 1907 года. [14] В следующем, 1908 году Георгий Андреевич совершает путешествие в Финляндию, которое вдохновляет его на творчество: «Первую половину дня работаю. Пишу значительную (количественно) вещь и почти не остается ни сил ни времени на газетную работу и стихи.С 5-6 час. веч. брожу в парке, лазаю по скалам, валяюсь в лодке. В общем очень хорошо…»[15]

Г.А. Вяткин довольно часто бывал в Москве и Петербурге, был знаком со многими литераторами начала ХХ века, посещал литературный кружок «Среда». В этот кружок, собиравшийся в доме писателя Н.Д. Телешова, в разные годы входили Иван и Юлий Бунины, В.В. Вересаев, А.И. Куприн, А.М. Горький, Л.Н. Андреев, Б.К. Зайцев, И.С. Шмелев и другие. О дружбе Вяткина с И.А. Буниным и встречах с А.М. Горьким исследователям творчества писателя было известно давно. Небольшое письмо Б.К. Зайцева к Вяткину позволяет сделать вывод о том, что этих литераторов также связывали теплые дружеские чувства. Речь в письме, датированном 13 декабря 1903 года (Вяткину всего 18 лет), идет, казалось бы, об обыденных вещах: о помещении стихотворения молодого поэта в один из столичных журналов, но видно, что это не сухой казенный ответ. Зайцев приглашает Вяткина заходить к нему в квартиру или в редакцию, а к письму прилагает фотооткрытку, на которой запечатлены участники «Среды»: сам автор письма, братья Бунины, Л.Н. Андреев, Н.Д. Телешов, С.С. Глаголь и другие. [16] И хотя в Пушкинском доме хранится только одно письмо Зайцева к Вяткину, вероятнее всего, что между двумя литераторами велась регулярная переписка. В подтверждение этого можно привести тот факт, что Вяткин внимательно следил за творчеством Бориса Зайцева. В первом поэтическом сборнике Вяткина одно из стихотворений имеет посвящение Б.К. Зайцеву, также Георгий Андреевич посвятит творчеству этого писателя несколько больших литературно-критических статей в газете «Сибирская жизнь».

Г.А. Вяткин мечтал переехать из Сибири в одну из столиц на постоянное жительство. Найденная переписка помогает понять, почему этого так и не случилось. Причина вполне обыденная: невозможность найти работу. В письме к издателю В.С. Миролюбову Вяткин просит устроить его на работу в новый журнал с жалованьем шестьдесят-семьдесят рублей в месяц. Из текста становится понятным, что с такой просьбой Георгий Андреевич обращается не в первый раз. [17] Видимо, в ответ на подобный вопрос пишет Вяткину и Ю.И. Айхенвальд: «…я буду иметь в виду желание Ваше, но пока я бессилен что-нибудь сделать. Г. Рябушинского я совершенно не знаю, никогда с ним знаком не был. А главное, я ни в одной редакции не состою теперь членом и почти всецело от журналистики ушел в педагогическую работу. Единственный журнал, где я сотрудничаю, где у меня есть связи, это – «Русская Мысль». Но я знаю наверное, что там никакой систематической работы нельзя иметь». [18] Следует предположить, что Вяткин хотел бы получить работу в журнале символистов «Золотое руно», издателем которого был Николай Павлович Рябушинский.

В 1917 году в петроградском книгоиздательстве «Огни» вышли в свет две книги Г.А. Вяткина: сборник стихов «Опечаленная радость» и книга прозы «Золотые листья». Переписка с издателем Е.А. Ляцким позволяет проследить историю издания этих книг. Знакомство с Ляцким началось, по-видимому, с того, что Вяткин, как сотрудник сибирской газеты, получал из «Огней» книги для отзыва. В ноябре 1915 года Вяткин направляет Е.А. Ляцкому материал для двух своих книг, причем разрешает комбинировать этот материал по усмотрению редактора. [19] Вскоре Вяткин отправляется на фронт, где служит в качестве товарища уполномоченного в передовом врачебно-питательном отряде. Издателю он сообщает свой новый адрес и просит прислать известие по поводу выхода книг. [20] В марте 1917 года поэтический сборник Вяткина принят в печать, но сибирского литератора не устраивает размер гонорара: «Насчет стихов должен сказать, что 200 р., по нынешним временам, дешево. Надеюсь, что издательство согласится прибавить еще 100 р. В Сибири, где меня знают, мне давно предлагают 300 р., но хочется издать стихи в Петрограде. Буду ждать Вашего окончательного ответа». [21] В письмах за апрель и май высказывается тревога из-за задержки издания (книга должна была выйти в начале мая) и отсутствия корректуры, которую автору должны были выслать почтой. И только в письме от 20 октября Вяткин сообщает о получении авторских экземпляров «Опечаленной радости». Из этого же письма узнаем, что Георгий Андреевич предлагал напечатать в этом же книгоиздательстве и свою сказку «Как дети Буку искали». Он просит Е.А. Ляцкого ответить, какова судьба сказки. [22] Но это издание не состоялось, книга «Как дети Буку искали» вышла в Омском издательстве только в 1921 году. Что касается книги «Золотые листья», за нее Вяткин волновался не меньше, чем за поэтический сборник. Так же затягивались сроки издания, корректура была полна ошибок, но, к счастью, вовремя попала к автору. В одном из писем обозначены все поправки, которые внес Вяткин в верстку книги.[23]

Большая часть переписки Вяткина, хранящейся в Пушкинском доме, находится в личном архиве Капитолины Васильевны Юргановой, первой жены Вяткина. К.В. Юрганова занималась этнографией, в молодости работала вместе с сибирским ученым, путешественником и писателем Г.Н. Потаниным. С 1923 года и до конца своих дней (умерла в 1973 г.) проработала в Институте этнографии в Ленинграде.

Кроме писем к жене, в этом архиве сохранились фотографии Г.А. Вяткина, книги из его личной библиотеки, а также письма В.Я. Шишкова и поэтессы Ады Чумаченко.

В.Я. Шишков и Г.А. Вяткин познакомились в Томске. Оба начинали свой творческий путь с газеты «Сибирская жизнь», входили в Томский литературно-драматический кружок. В 1915 году Шишков покинул Сибирь и перебрался в Петроград. Но связь меду писателями не прерывалась, они обменивались письмами и книгами, Шишков и его супруга заботились о К.В. Юргановой, которая жила с ними в одном доме. Часто в письмах к жене Вяткин просит передать привет «Вяче», так по-дружески называет он Шишкова. В единственном сохранившемся письме к Вяткину Шишков просит прислать какое-нибудь произведение на сибирскую тему для альманаха Союза сибиряков-областников, в котором он является редактором литературной части.[24]

С московской поэтессой Адой Чумаченко Вяткин, по-видимому, познакомился на заседаниях «Среды». Известно, что они переписывались, причем эта переписка носила легкий дружеский характер (два письма Вяткина к Чумаченко хранятся в отделе рукописей Российской государственной библиотеки). Вяткин помещал стихи Чумаченко в газете «Сибирская жизнь», они обменивались рецензиями на книги друг друга. Письмо Ады Чумаченко из архива Юргановой написано в тревожные дни конца 1917 - начала 1918 года (датировка отсутствует) и пронизано чувством тоски по прежней жизни: «Шкляр все такой же, - такой же и Бунин Ив<ан>. Юлий постарел и похудел. «Среды» теперь собираются по воскресеньям, - много чужого народу, - и так взгрустнется иной раз при мысли о милом прошлом». Из текста письма становится ясно, что накануне А. Чумаченко получила книгу стихов Вяткина (скорее всего, «Опечаленную радость»). «Книжка твоя всем нам доставила большое удовольствие <…>. Правда, Вятка, много хороших, прямо прекрасных стихов в твоей книжке и я бы с радостью написала о ней что-нибудь нежное и хорошее, - если бы знала куда девать это «что-нибудь».[25]

Многие перипетии жизни Г.А. Вяткина после революционных событий отразились в письмах к жене.

Интересно большое письмо из Томска от 2 марта 1918 года. Томск в это время находился в руках большевиков. Несмотря на смутное, тревожное время, Вяткин не прекращает писать и печатать свои произведения, так как надо на что-то жить. Часто Вяткин выступает и как чтец и как докладчик. «Спрос на исполнителей и докладчиков значителен и меня теребят: выступал на вечере томского землячества, послезавтра читаю стихи на вечеринке студентов-трудовиков».

Здесь же Вяткин сообщает, что Омская газета «Вольный казак» приглашала его в редакторы с приличным жалованьем, но писатель не согласился, «ибо - по нынешнему смутному времени – не могу взять на себя политической ответственности за направление газеты». [26] Нежелание Вяткина заниматься политикой хорошо известно. Но судьба его сложится так, что остаться в стороне от политики ему не удастся. Оказавшись в 1918 году в белом Омске, Вяткин, номинально примкнув к эсерам, будет заниматься привычной для себя работой: заведовать литературным отделом газеты «Заря» и при Управлении делами белого правительства заведовать Бюро обзоров печати. В это время поэта и журналиста Н.В. Феоктистова казаки-белогвардейцы приговорят к расстрелу за большевистскую направленность газеты «Вольный казак», редактором которой он стал после отказа Вяткина. А в 1920-м году уже большевистским правительством будет арестован и сам Вяткин за антибольшевистскую пропаганду в газете «Заря» и службу в Ставке А.В. Колчака.

Арестовали Вяткина в Иркутске, где он оказался после отступления колчаковской армии. В фонде Юргановой есть два письма, написанные с этапа из Иркутска в Омск. В первом Георгий Андреевич просит жену связаться в Омске со знакомым литератором И.П. Малютиным, который через писателей-большевиков Ф.А. Березовского и А.П. Оленича-Гнененко должен был добиться свидания с арестованным в губчека. [27] Во втором письме Вяткин дает самый неутешительный прогноз решения своего дела: «Возможно, что дело будет раздуто и придется отбывать долголетнее наказание в тюрьме, в лагере или на принудительных работах. Надежды на освобождение мало».[28] Нам неизвестно, заступились ли за Вяткина его товарищи по писательскому цеху, но по тем временам он был наказан весьма мягко: отпущен на свободу и на три года лишен избирательных прав. Столь мягкое наказание вызывает вопросы у исследователей биографии писателя. [29]

В начале 1920-х годов Вяткин живет в Омске и занимается все той же работой: пишет, редактирует, читает лекции. Все так же мечтает вырваться из Сибири в Петроград. В 1922 году он с долей иронии сообщает жене: «В Питер приехал бы к зиме с удовольствием, но где гарантия заработка.

Производи пока разведку в этом направлении. На всякий случай сообщаю, что могу исполнять следующие работы:

1. писать стихи и беллетристику;
2. – статьи, фельетоны и пр.;
3. – преподавать теорию и историю литературы (русской);
4. Быть секретарем газеты, репортером, рецензентом;
5. Быть личным секретарем богатой, хотя бы и не молодой дамы;
6. Принимать заказы на пьесы, эпиграммы, эпитафии и пр., и пр., пр.»

Здесь же он признается, что устал от газетной работы и даже отказывается от выгодных предложений: «В Новониколаевск, по-видимому, не поеду, хотя и рвусь туда на хорошие условия, секретарем редакции новой большой газеты. Газетная работа вообще измочалила и надоела до тошноты, - вероятно и от «Раб<очего> Пути» отойду, если удастся войти штатным преподавателем в рабоче-крестьянский университет».[30]

В следующем письме находим интересные подробности не только о работе, но и быте писателя: «Работы у меня много, и – чтобы частично разгрузиться – бросаю с 1-го сентября постоянную работу в «Раб<очем> Пути», тем более, что взял еще преподавание русского языка в раб.-крестьян. университете. Будет больше свободного времени.

Работаю, главным образом, над Ницше и Ибсеном, о которых недели через две думаю прочесть пару публичных лекций, - может быть даже заработаю на этом деле несколько десятков миллионов, которыми тогда сумею поделиться с тобой. А пока сижу без денег, ибо один обед поглощает 40 миллионов в месяц – обедаю в ресторане военного кооператива, кормят вкусно, сытно и чисто. А кипятком, дважды в день, угощает Шичко. В общем жить можно».[31]

По письмам к жене можно судить, что жизнь писателя никогда не была легкой, но Г.А. Вяткин не позволял себе жаловаться: о бытовых неурядицах и провинциальных новостях он рассказывал с тонким юмором и иронией. Хотя фактическое расставание супругов произошло в начале лета 1922 года, их переписка продолжалась до середины 1923 года. Вяткин считал своим долгом оказывать бывшей жене моральную и материальную поддержку. Почти в каждой корреспонденции находим сообщение о высылке денег, которое излагается, как правило в весьма деликатной форме. Например, когда в конце 1922 года выходит сборник стихов «Чаша любви», вместе со своей книгой Вяткин высылает жене и часть гонорара: «Книжку издал Сибкрайиздат, купив ее у меня за 400 миллионов, из которых часть позволь послать тебе – хочется поделиться этим приятным заработком».[32]

В целом анализ переписки Г.А. Вяткина дает представление о круге общения сибирского литератора, его литературных и общественных связях, позволяет отчасти заглянуть в творческую лабораторию писателя, уточнить и дополнить факты биографии.

Примечания:

1. ИРЛИ, ф. 115, оп. 3, № 74, л. 1,2.
2. ИРЛИ, ф. Р. III, оп. 2, № 382.
3. ИРЛИ, ф. 428, оп. 1, № 26, л. 2.
4. ИРЛИ, ф. 629, № 8.
5. ИРЛИ, ф. Р III, оп. 2, № 384.
6. Там же.
7. ИРЛИ, ф. 266, оп.4, № 641.
8. ИРЛИ, ф. Р III, оп. 2, № 380.
9. ИРЛИ, ф. Р III, оп. 2, № 379.
10. ИРЛИ, ф. 528, оп.1, № 561, л. 1.
11. ИРЛИ, ф. 62, оп. 5, № 13, Л. 1, 1 об.
12. ИРЛИ, ф. 528, оп. 1, № 561, л. 2.
13. ИРЛИ, ф. 528, оп. 1, № 561, л. 3
14. ИРЛИ, ф. 123, оп. 2, № 313, л. 1.
15. ИРЛИ, ф. 428, оп.1, № 26, л. 2.
16. ИРЛИ, ф. 62, оп.5, № 27.
17. ИРЛИ, ф. 185, оп.1, № 390.
18. ИРЛИ, ф. 62, оп. 5, № 13, Л. 1.
19. ИРЛИ, ф. 163, оп. 2, № 134, л. 1.
20. ИРЛИ, ф. 163, оп. 2, № 134, л. 3.
21. ИРЛИ, ф. 163, оп. 2, № 134, л. 5.
22. ИРЛИ, ф. 163, оп. 2, № 134, л. 8.
23. ИРЛИ, ф. 163, оп. 2, № 134, л. 9.
24. ИРЛИ, ф. 742, оп. 1, № 103
25. ИРЛИ, ф. 742, оп. 1, № 102, л. 1-1 об.
26. ИРЛИ, ф. 742, оп. 1, № 26, л. 2 об.
27. ИРЛИ, ф. 742, оп. 1, № 26, л. 5.
28. ИРЛИ, ф. 742, оп. 1, № 26, л. 6.
29. См., например: Шишкин В. И . Поэт и власть: Г. А. Вяткин в годы Гражданской войны // Вестник НГУ. Серия: История, филология. Т. 2. Вып. 2. – Новосибирск, новосибирский государственный университет, 2003.
30. ИРЛИ, ф. 742, оп. 1, № 26, л. 8, 9.
31. ИРЛИ, ф. 742, оп. 1, № 26, л. 11 об.
32. ИРЛИ, ф. 742, оп. 1, № 26, л. 17.

СТИЛЕВЫЕ ИСКАНИЯ Г.А. ВЯТКИНА – ЛИРИКА

 

Материалы научно – практической конференции “Литературное наследие Сибири”.

"СТИЛЕВЫЕ ИСКАНИЯ Г.А. ВЯТКИНА – ЛИРИКА" - М.С. Штерн - доктор филологических наук, профессор, заведующая кафедрой новейшей отечественной литературы Омского государственного педагогического университета.

Имя Георгия Вяткина – одно из наиболее часто встречающихся на страницах сибирских газет и журналов начала ХХ века. Вскоре после первой публикации в «Сибирской жизни» рассказ Вяткина «Невеста» появляется на страницах московского литературного журнала «Лебедь» ( 1900 г.) Вяткин становится постоянным автором популярных томских газет и журналов – «Сибирская жизнь» и других, причем выступает не только как поэт, но и как прозаик, литературный и театральный критик. С 1905 года его стихи и рассказы печатаются почти во всех столичных журналах Санкт-Петербурга и Москвы, в многочисленных коллективных поэтических сборниках в разных городах России.

Творчество Георгия Вяткина принадлежит разным культурным эпохам, но своими корнями оно связано с Серебряным веком русской литературы.

Как большинство художников того времени, он пробовал свои силы в различных сферах: поэзии, прозе, драматургии, публицистике, литературной критике.

На становление Вяткина как поэта повлияли традиции 1880-х годов, когда литературными кумирами были С. Надсон и К. Фофанов. В ранних стихах Вяткина, вошедших в книгу «Грезы Севера» (1909), чувствуется влияние их творческой манеры. Особенно показателен в этом отношении образ лирического героя: одинокого, изнемогающего в борьбе со злом, болезненно воспринимающего темные стороны жизни, ее жестокость. Это не автобиографический, не автопсихологический, образ, а литературный, книжный, унаследованный от той поэтической традиции, которая была наиболее близкой для начинающего автора. Вместе с устойчивым мотивным комплексом – гражданской скорбью, сочувствием к страданиям ближнего, сомнением и верой в окончательное торжество добра – вместе с этими мотивами молодой лирик воспринял и интонационно-образный строй поэзии 80-х, ее заунывно-певучий стих, ее риторику и романсовую стихию. Однотипные трехсложные размеры, элегические и романсовые формулы поэтической лексики определили стилевой колорит ранних стихов Вяткина.

Лирический голос поэта, постепенно находившего «свою ноту», навсегда сохранил некоторую обобщенность, приподнятость тона, характерную для «последних романтиков» уходящего Х1Х века. Однако уже в книге «Под северным солнцем» (1912) появляются талантливые, оригинальные стихи, свидетельствующие о том, что автор не прошел мимо художественных открытий новой символистской лирики, по-своему претворив их. Из поэтов Серебряного века Вяткину ближе всех оказался К. Бальмонт с его музыкально-певучим стихом. Заметны в ранней лирике поэта отголоски мотивов А. Блока и Ф. Сологуба. Вяткин усваивает импрессионистическую манеру новых поэтов. Некоторая эскизность, недосказанность превращает его стихи в этюды, мимолетные сценки, подчеркивает непосредственность переживания:

Падал дождь… Торопились садиться в вагоны.
Нужно было спешить… Нужно было пойти
И пожать твою милую руку
И навек отойти…
Но так больно и тягостно билося сердце,
Так чудесно и ярко горели мечты,
Что не мог удержать я признанья…
Не ответила ты…
Падал дождь… Громыхал удалявшийся поезд,
Сыпля в черную мглу искрометным огнем…
О, не плачь мое бедное сердце!
Как-нибудь проживем…

На необыкновенную чуткость Вяткина-поэта к различным влияниям указывал в своих статьях Е.И. Беленький: «Не было, кажется, парусов в море русской поэзии тех лет, под которые, пусть ненадолго, не становился молодой поэт» [1] Но следует отметить, что в этой чуткости сказывались не отсутствие собственной индивидуальности, а скорее художественная впечатлительность, внимание ко всему новому и значимому в сфере лирической формы, к открытиям в области ритмики, метафорики, звукописи, ко всему, что придавало новой поэзии яркость и выразительность. Вяткин разделял общий для поэтической культуры Серебряного века пафос мастерства, овладевая сложными формами, виртуозной версификацией (показателен его интерес к таким жанрам, как сонет и венок сонетов).

Кроме влияния символистов, нельзя не отметить воздействия на лирику Вяткина поэтической манеры Бунина. Вяткин чрезвычайно ценил его лирику, ставил ее выше бунинской прозы (в такой оценке сказывается самостоятельность суждений Вяткина-критика; ведь большинство его современников придерживалось противоположной точки зрения: восхищались прозой и недооценивали поэзии Бунина). В бунинской «реалистической манере» Вяткина привлекали зоркость видения, точность поэтического образа, сдержанность чувства в сочетании с глубиной и острым переживанием красоты всего земного (Вяткин умел видеть и ценить в поэтах те качества, которыми сам не обладал, умел органично усваивать их открытия, обогащая собственную манеру). Под влиянием бунинского неореализма лирические образы Вяткина обретают особую пластичность, в них появляются яркие пейзажные зарисовки:

Густо пахнет смолой. С косогора на низ
Убегает тропинка тенистая,
А над ней обнялись,
А над ней замечталися ветви душистые.
Набежит ветерок, как живая волна,
Всколыхнутся цветы полусонные,
Прошумят и поклонятся сосны зеленые,
И опять тишина.
Тишина. Только струйки, живые и звонкие,
У оврага бросает родник.
Промелькнули на миг
Заблудившейся бабочки крылышки тонкие…

Постепенно складывается собственный лирический мир, определяются его черты, лирический герой становится более живым, не книжным. Ему свойственна широта сознания, за которой стоит духовный мир поэта, человека большой культуры. «Ничто не оставляет равнодушным его лирического героя, - отмечает критик, - природа и человек, тревоги сердца и муки мысли, страсти социальные, пафос духовных поисков, прошлое и современность»[2].

Как большинство авторов Серебряного века, Вяткин особое внимание уделял формированию своих поэтических сборников. Переиздавая их, стремился исключить слабые тексты, зато наиболее удачные, значимые, могли переходить из одного сборника в другой. Благодаря изданию поэтических книг, индивидуальная авторская манера, специфический контекст его творчества узнается сразу же. Не все лирические сборники Вяткина получили должную оценку. В первую очередь это относится к книге «Раненая Россия» (1919), отразившей трагический опыт эпохи революции и гражданской войны. Советские критики, по вполне понятным причинам, считали ее неудачной. Сейчас причисляют к лучшим. Вероятно, чтобы объективно оценить этот сборник, в котором преобладает гражданская лирика, нужно проследить, как эволюционировали гражданские, публицистические мотивы во всем творчестве поэта.

Вяткин никогда не был чужд публицистики в лирике. В его раннем творчестве сильны освободительные мотивы, которые особенно актуальными оказались во время первой русской революции. В журналах и газетах печатались десятки его произведений политической тематики. Однако лишь немногие из них были включены автором в поэтические сборники. Эти стихи слишком традиционны, написаны в духе поэзии революционного народничества, которую Вяткин, хотя и высоко ценил в идейном отношении, но считал художественно несовершенной. Книга же «Раненая Россия» - глубоко личная. Выстраданная. В полном своем объеме она предстает как историческое полотно, летопись трудной эпохи и одновременно как лирический дневник, свидетельство глубоких внутренних переживаний, разочарований и все-таки – веры в Россию и любви к ней. Включенные в нее стихи исключительно разнообразны. Здесь и почти репортажные беглые зарисовки («Раненая Россия»), и ролевая лирика («Мать»), и гражданская публицистика («Не забудем о черной измене»). Если предшествующие издания справедливо назвать поэтическими сборниками, то «Раненая Россия» - лирическая книга в полном смысле этого слова. Для нее характерно единство авторского тона, мотивного комплекса, в котором центральное место занимает тема России – «болящей матери». Чрезвычайно ярким и многоплановым становится образ лирического героя. Его сознание не только обращено к современности; оно живет вечными ценностями, и благодаря этой приобщенности к вечному, осмысление текущей действительности оказывается поистине масштабным.

Книга «Чаша любви» (1923) воспринимается как итоговая не только потому, что это последняя крупная публикация лирики Вяткина. Она является итоговой по своему содержанию и по той степени поэтической зрелости, мастерства, которую она демонстрирует. Поэт выразил в ней свое credo, жизненное и творческое. Один из основных мотивов книги (кстати, восходящий к мотивному комплексу поэзии Серебряного века) – нетленность человеческого сердца, способного сохранить любовь и стремление к добру, прекрасному и вечному, несмотря на суровые испытания. Пусть «скорбит земля под ношей крестных мук», пусть «земля под тяжелою новью, невольно и вольно, исходит слезами и кровью», но вслед за пережитыми потрясениями приходит чувство возрождения, новый прилив любви и жажда творчества: «не обратилось сердце в камень, глухой для неба и земли». Радостное приятие бытия связано с верой в возможность его преображения и со страстным желанием участвовать в этом преображении: «Что мир без творчества и что без мира ты?» - какая огромная энергия и потребность служения людям, искусству, России чувствуется в этих словах! Горько думать о том, как ответила эпоха на творческий порыв поэта.

Особое место в книге занимает цикл «Земле – земное», яркий завершающий аккорд, подчеркивающий основную мысль произведения.

Вяткин обращается к редкой и трудной лирической форме – венку сонетов. Заключительный сонет представляет читателю духовную биографию автора, вехи его пути, важные и дорогие для него мысли, ставшие итогом всего пережитого:

Земля цветет, любимая, живая,
Который раз свой путь благословляя,
Ее полями медленно иду.
И – скромный дар, сыновний дар отчизне,
К ногам земной, печально-светлой жизни
Венок сонетов радостно кладу.

Один из важных смысловых центров книги составляет и лирическая поэма «Франциск Ассизский». Ее «исторические» персонажи весьма условны. Спор между монахом-аскетом Антонием и жизнелюбивым Франциском – отражение внутренней борьбы и духовной эволюции самого автора. В монологе Франциска – alter ego автора – есть знаменательные слова:

Как железные вериги,
Я устал носить тоску,
О грехах и злодеяньях
Сокрушаясь днем и ночью,
Забывал я жизнь и солнце
И о радостях - молчал.
Но земля зовет и манит,
Ибо так угодно небу,
Чтобы даже смех веселый,
Как хвала ему звучал…

Исследователями отмечена оригинальность стиха и строфики поэмы. Вяткин создал для поэмы, воспевающей радость бытия и гармонию духа, гибкий и подвижный стих, поистине «стих, отвечающей теме», если воспользоваться некрасовской формулой. Ассонансы внутри четверостиший придают им единство, рифмы в конце двух соседних четверостиший оформляют восьмистишную строфу, столь органичную для пространственного лирического повествования. Нельзя не согласиться с Е.И. Беленьким, увидевшим в поэме «радость мастера», «наслаждение победой над сопротивлением материала». [3]

Трудно представить, в каком направлении развивалась бы поэзия Вяткина, если бы его творческий путь не был насильственно прерван. Возможно, уступила бы место прозе. Но, кажется, что лирике он изменить не мог, оставаясь в ней более свободным от жестких требований реальности и всегда искренним.

Примечания:

1. Беленький Е.И. «Всему живому брат и друг…» // Г. Вяткин. Открытыми глазами. Омск: книжное издательство, 1985. С. 204.
2. Там же. С. 205.
3. Там же. С. 210.

СТРАНИЦЫ ЖИЗНИ ПРОТОИЕРЕЯ ОМСКОГО ВОСКРЕСЕНСКОГО СОБОРА ДМИТРИЯ ПОНОМАРЁВА – ДУХОВНИКА Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО

 

Материалы научно – практической конференции “Литературное наследие Сибири”.

"СТРАНИЦЫ ЖИЗНИ ПРОТОИЕРЕЯ ОМСКОГО ВОСКРЕСЕНСКОГО СОБОРА ДМИТРИЯ ПОНОМАРЁВА – ДУХОВНИКА Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО" -
А. М. Лосунов - омский историк-краевед, преподаватель Негосударственного учебного учреждения «Славянская школа во имя Святых Равноапостольных Кирилла и Мефодия».

Историческое прошлое антропологично, как в контексте общероссийской, так и региональной истории. Культивируемый в советское время «социологизаторский» подход обезличивал прошлое дореволюционной России, превращая историю в поле действия неких безличных социальных сил, всецело господствующих над человеческими судьбами.[1] Более того, изучение ряда сословий и социальных групп Императорской России носило, как правило, исключительно идейно-политическую окраску. Ряд тем, которые по своему теоретическому и фактическому многообразию не вписывались в господствующий тогда «политический трафарет» были признаны малоперспективными и недиссертабельными. К таковым, на наш взгляд, следует отнести и биографическую персонализацию западно-сибирского духовенства. Если о «Житии» и «Деяниях» тобольских и омских Архиереев мы на сегодняшний день имеем достаточно полную информацию,[2] то о простых служителях Алтаря она выглядит куда скромнее. Немногословные данные о священниках ХХ века, служивших в Омской епархии содержатся в справочнике И.С. Голошубина.[3] А вот о представителях омского духовенства XIX в., за редким исключением (в лице С.Я. Знаменского и А.И. Сулоцкого), сведения в научно-исследовательской и справочной литературе отсутствуют вовсе. Ввиду этого заявленная тема автору представляется весьма актуальной. Отсюда задачи данной статьи сводятся к двум моментам: 1) сбор, анализ, систематизация и ввод в научный оборот наиболее полных биографических сведений о протоиерее Омского Воскресенского собора Дмитрии Пономарёве; 2) на основе его биографических данных попытаться выявить те характерные черты, которые были присущи западно-сибирскому духовенству в целом, и омскому в частности в первой половине XIX в. В различное время о Д.С. Пономарёве писали А.И. Сулоцкий,[4] М.М. Громыко,[5] А.Э. Лейфер[6] и др. За исключением работ первого автора, в двух других об отце протоиерее имеются лишь краткие сведения. Впервые более или менее подробная биографическая справка о Д.С. Пономарёве, правда в несколько сокращённом виде была помещена автором этих строк в издании «Омский некрополь».[7]В данной же статье, опубликованный ранее материал переработан и дополнен. Без всякого преувеличения и самовосхваления в свой адрес, осмелюсь заявить, что на сегодняшний день это, пожалуй, наиболее полная биография омского протоиерея Д.С. Пономарёва. Мы весьма признательны д.ф. н., профессору ОмГУ им. Ф.М. Достоевского Е.А. Акелькиной, за те ценные замечания, которые были высказаны ею автору сих строк в ходе выступления последнего с докладом на областной научно-практической конференции «Литературное наследие Сибири».

Как известно, имея греческое происхождение, слово «биография» дословно означает жизнеописание. Биографией называется связанное и последовательное изложение событий жизни какого-нибудь лица от рождения до смерти.[8] Не ограничиваясь простым изложением внешних фактов жизни, биограф ставит себе целью возможно полнее изобразить духовный облик данного лица во всех его проявлениях. По определению выдающегося английского мыслителя и историка Т. Карлейля, задача биографа состоит в том, чтобы “нарисовать верную картину человеческого земного странствования”. Вот почему каждый биограф, так или иначе, ставит своей целью, насколько это возможно, наиболее полнее изобразить духовный облик описываемого им лица во всех его проявлениях. Источниками же для составления биографий служат дневники, семейные архивы, записки, воспоминания, письма, автобиографии, некрологи, портреты т.п. Любая биография составляется или на основании проведённого исследования, с привлечением вышеупомянутых нами источников, или на основании личного знакомства автора с интересующим его лицом. В первом случае биография приближается к истории, во втором - к историческим запискам. Биография имеет чрезвычайно важное значение для целого ряда научных дисциплин, имеющих то или иное отношение к человеческой личности — истории, психологии, педагогики, философии, социологии и т.д., поэтому неслучайно в последнее время в научной среде ведутся разговоры о признании специальной научной дисциплины - биографики. Принято различать следующие виды биографий: автобиография - биография в которой автор излагает собственную жизнь, при этом он берет на себя задачу представить ход своего собственного развития и, таким образом, по сути своей выступает собственным историком самого себя. Следует отметить, что для выполнения такой задачи необходима высокая степень самопознания и чистосердечия со стороны пишущего, житие - жизнеописание праведной жизни Святых, некролог - поверхностный очерк, обозначающий время рождения и дату смерти, а также перечисляющий крупнейшие события из жизни покойного, curriculum vitae - даёт нам голый перечень главнейших внешних фактов из жизни того или иного лица, и наконец, характеристика (страницы жизни) - выборка из биографии только некоторых характерных черт из жизни и деятельности какого-либо лица. Именно эта, последняя разновидность биографии, дополненная элементами жития, и будет присутствовать в нашем дальнейшем повествовании.

Настоятель градо-Омского Воскресенского собора, протоиерей Дмитрий Семёнович Пономарёв родился в 1796 году в семье священника. Образование, судя по всему, он получил в Тобольской Духовной Семинарии, которую окончил по первому разряду. Служение Богу молодой Дмитрий начал диаконом сначала в градо-Тобольской Крестовоздвиженской церкви (с 13.02.1821 г.), а затем продолжил его в Тобольском Софийском Соборе (с 27.07.1823 г.), где и был посвящён Архиепископом Тобольским и Сибирским Евгением (Казанцевым) во иереи (26.09.1826 г.).[9] После возведения в сан протоиерея (29.10.1833 г.) он переезжает в Петропавловск, где в течение почти трёх лет являлся настоятелем градо-Петропавловской церкви, а также первоприсутствующим в Духовном Правлении и благочинным городских и линейных церквей.

 

Наряду с пастырской деятельностью Его Высокопреподобие много трудов и сил положил на ниве духовного просвещения. Свою педагогическую деятельность отец Дмитрий начал в Тобольском духовном училище, где год преподавал вначале в 1 классе (с 4.09.1821г. по 7.09.1822 г.), а затем в течение четырёх лет среди старших воспитанников (с 9.08.1823 г. по 3.09. 1827 г.). Круг читаемых им предметов был весьма широким и включал в себя греческий язык, катехизис, священную историю и нотное пение. Вскоре он был переведён в Тобольскую Духовную Семинарию, в которой вплоть до своего отъезда в Петропавловск исправлял должность эконома (с 1827 г. по 1833 г.), а также год преподавал греческий язык (с 3.04. по 29.10 1828 г.). Уже живя в г. Петропавловске отец Дмитрий более года преподавал Закон Божий в полубатальоне военных кантонистов (с 24.01. 1835 г. по 15.04.1836 г.). Не оставил своей педагогической деятельности протоиерей Пономарёв и с переводом его в Омск, а лишь с большим рвением и усердием стал нести Свет Православного учения в народ. Он является бессменным законоучителем в Омском батальоне военных кантонистов (с 15.09.1836 г. по 23.10.1853 г.). Именно благодаря его ненавязчивым, полным душевности и православного миросозерцания урокам, часть кантонистов, евреев по происхождению, приняла православие. Известный историк Сибирской церкви, тоже протоиерей А.И. Сулоцкий, лично знавший отца Димитрия, вспоминал о нём как о человеке «умном, добром, ласковом, бескорыстном», умевшем «наставлять не понимающего, вразумлять заблудившегося и учить добру согрешающего».[10]

Много сил и энергии отец Дмитрий потратил при открытии в Омске в 1838 году Духовных училищ, в которых на протяжении целого ряда лет он являлся бессменным смотрителем. При просмотре «Послужного списка» невольно бросается в глаза то обстоятельство, что именно за отличное и усердное преподавание протоиерей Д. Пономарёв имел неоднократное денежное поощрение (200 руб. ассигнациями – в 1838 г., 500 руб. ассигнациями - в 1839 г., 125 руб. серебром - в 1843 г.), благодарность и даже получил наперсный крест (25.04.1848 г.).

Во время службы в Омске, отцу Протоиерею, помимо прямых обязанностей настоятеля одного из городских храмов, пришлось нести церковное послушание в качестве благочинного (с 15.04.1836 г. по 1.06.1843 г.) 3-х городских и 9-ти окружных церквей, а также в качестве первоприсутствующего в Духовном Правлении. Заметим, что при исполнении им второй должности, очень, как нельзя кстати, пригодился опыт полученный им в Тобольской Духовной Консистории, членом которой он состоял в течение четырёх лет (с 22.10. 1829 г. по 13.11.1833 г.). Состоял он, в качестве члена, и в окружном Оспенном комитете (с 12.06.1836 г.). Однако, исправление им этих многочисленных обязанностей, никаким образом, отрицательно не отразилось на жизни Воскресенского прихода, духовно им окормляемым. За восемь лет (с 1840 по 1848 г.г.) численность прихожан увеличилась на 72 человека. Цифра вроде бы небольшая, но при этом следует помнить, что в городе открывались новые храмы. К открытию и освящению трёх из них протоиерей Дмитрий Пономарёв имел непосредственное отношение. Так, например, 26-27 мая 1840 г., он, вместе с городскими и сельскими священниками освящает два придела вновь возведённой Никольской казачьей церкви,[11] а 16 сентября 1843 г. участвует в чине освящения главного престола этого храма.[12]4 июня 1848 г. на территории госпиталя им был освящён храм во имя иконы «Всех Скорбящих Радость», а 5 декабря того же года Николаевская церковь при Сибирском кадетском корпусе. Причём вторая из них была сразу же приписана к крепостной Соборо-Воскресенской церкви.[13]

Не обходил своим вниманием отец Дмитрий и чисто хозяйственные вопросы. Так, например, именно с его подачи было возбуждено ходатайство о капитальном ремонте Омского Воскресенского собора. Мысль эта впоследствии всё же была воплощена в жизнь. Не следует также забывать, что именно его трудами было положено начало и соборной библиотеке. В течение ряда лет, либо по его благословлению, либо непосредственно им самим, в ответ на запросы Тобольской Духовной Консистории составлялись и посылались многочисленные заказы на вновь вышедшие книжные новинки. Следует учитывать, что книги тогда были весьма дорогим удовольствием, поэтому многие из действующих в то время омских церквей от выписки их, как правило, отказывались, однако с Воскресенской крепостной церковью это случалось крайне редко. Приобретение книг, помимо их дороговизны, сопровождалось иногда просто невыполнением заказа. Дело в том, что столичные книготорговцы в этом отношении были не всегда добросовестными. И вот такая нелицеприятная ситуация произошла и с протоиереем Пономарёвым. В июле 1852 г. он доносил Епархиальному начальству, что ещё в феврале 1850 г. заказал книгу А. Терещенко «Быт русского народа» (Спб., 1847- 1848 г.г.), послал деньги, но так и не получил что называется «ни денег, ни товару».

Отчасти его пастырские обязанности, а отчасти увлечение собиранием литературы и книжным чтением свели его с находящимися на каторжных работах двумя известными людьми. В пастырские обязанности отца Дмитрия входило посещение арестантов Омского каторжного острога. Вот почему именно ему в числе первых довелось общаться с Ф.М. Достоевским и С.Ф. Дуровым в период их омского заточения. Более того, Фёдор Михайлович в одной из бесед просил отца протоиерея, являвшегося для многих каторжан их духовным отцом, достать ему для прочтения «Историю и Древности Иудейские» Иосифа Флавия.[14] Вслед за А.И. Сулоцким мы склонны так же полагать, что протоиерей Дмитрий Пономарёв был духовником Ф.М. Достоевского во время пребывания писателя в Омском остроге. Нам могут возразить, что духовный отец есть нечто большее, чем священник, принимающий исповедь и отпускающий грехи. Для того чтобы определиться в понятии «духовника» давайте обратимся к соответствующей литературе. Один из дореволюционных «Словарей» так объясняет данное понятие: «Духовник - священнослужитель (не ниже священника) принимающий исповедь кающегося и разрешающий последнему его грехи».[15] Согласно церковному праву обыкновенными совершителями исповеди являются священники. Практика же Греческой и Русской Православной церкви в этом вопросе расходится. В Греческой церкви исповедь принимают особые священники из монашествующих, благословленные на это архиереем. К ним обычно на исповедь являются как духовенство, так и прихожане. В нашей же церкви этот обычай имеет значение исключительно для священнослужителей. По правилам Русской Православной церкви всякий приходской священник «есть вместе и духовник своих прихожан».[16] Прихожанами же отца Дмитрия были в том числе и лица, заключённые в Омский острог. Их он исповедовал, им отпускал грехи и их же причащал. Никто кроме него доступа к осуждённым из городского духовенства не имел. Это видно хотя бы из письма А.И. Сулоцкого к М.А. Фонвизину от 1 февраля 1850 г. Он, в частности, пишет: «…Вы скажете, что мой сан должен дать вход для меня в самые тюрьмы и остроги? Так мы с Иваном Викентьевичем [Ждан-Пушкиным - А.М.Л.] ухватились было за это, но нам ответили, что входить к заключённым имеет право священник только местный, определённый к тому, а этим лицом в Омске отец протопоп [Пономарёв-А.М.Л.]…».[17] В качестве контраргумента, мне могут так же указать на то обстоятельство, что духовник избирается человеком, как правило, один раз и переход от священника к священнику для исповеди Церковь не поощряет. Да, это так! Не поощряет, но и не запрещает! Об этом гласит Указ Св. Синода от 4 февраля 1737 г., который дозволяет мирянам в случае нужды исполнить долг проповеди и не у своего приходского священника.[18] А такая нужда у Ф.М. Достоевского и С.Ф. Дурова была. И, кстати, вызвали её арест и ссылка.

При всей массе присущих ему достоинств один только недостаток водился за протоиереем Дмитрием Пономарёвым. Как всякий русский человек он любил выпить, причём весьма крепко. Частым гостем в доме настоятеля Воскресенского собора был печально известный омский плац-майор В.Г. Кривцов. Вместе с хозяином начальствующий гость чуть ли не каждый день выпивал не по одному ведру сивухи.[19] Визиты эти и возлияния имели для В.Г. Кривцова и свою цель. Плац-майор сватался к священнической дочери Анне.[20] В 1852 г. ей было 27 лет. Она умела читать и писать. В отличие от своих двух братьев Александра и Петра, которые в то время обучались в Тобольской Духовной Семинарии, она жила вместе с родителями, в казённом доме, находящемся на территории второй Омской крепости. Некоторые краеведы склонны считать, что это здание, сохранившееся поныне под № 7по ул. Спартаковской. Однако это не совсем так. Действительно, здание нынешнего Омского гарнизонного военного суда в XIX в. занимали протоиерей и Духовное Правление, но оно было построено в период с 1855 по 1857г.г.,[21] т.е. уже после кончины отца Дмитрия Пономарёва. А первым кто обосновался здесь, был его преемник, протоиерей С.Я. Знаменский. Работа с картографическими материалами середины XIX в. позволяет нам предположить, что семья настоятеля Воскресенского собора занимала другой дом, который находился ближе к Собору и до настоящего времени не сохранился. Сама попадья Анастасия Кузьминична была младше своего супруга на 2 года. Вместе со своей дочерью, засидевшейся в девках, занималась домоводством. А все заботы и хлопоты по содержанию семейства тяжким бременем легли на плечи Протоиерея. Жалованье он получал посредственное. С 1840 по 1848 г.г. 300 руб. ассигнациями в год, а с 1848 по 1852 г.г. – 85 руб. 71 коп. серебром. Забегая несколько вперёд, отметим, что после кончины протоиерея Д. Пономарёва его семье выплачивалась пенсия в размере 26 руб. 36 ? коп. Деньги получал его сын - Александр Пономарёв, поскольку вдова умершего была неграмотна и не могла расписаться в «Ведомости».[22] А в 1876 г. Анна, сиротствующая к тому времени дочь протоиерея Дмитрия Пономарёва, была на попечении своего брата Петра, который служил в Никольской казачьей церкви.[23]

За беспорочное и усердное служение Богу отец Дмитрий был удостоен следующих наград: набедренника (17.12.1830 г.), фиолетовой скуфьи (14.04.1836 г.), фиолетовой камилавки ( 26.04.1841 г.), ордена Св. Анны 3-й степени ( 21.04.1851 г.).

Казалось, ничего не предвещало скорого конца. Болезнь подкралась быстро и незаметно летом 1853 г. 23 октября того же года на 57 году жизни завершил свой земной путь протоиерей Дмитрий Пономарёв. Причиной смерти явилась тифозная горячка. Отходившего в мир иной священнослужителя исповедовал и причащал настоятель Пророко-Ильинской церкви, благочинный омских церквей, протоиерей Платон Неводчиков.[24]Отпевали почившего в градо-Омском Крепостном Воскресенском храме, возле которого, скорее всего, отца Дмитрия и погребли 26 октября. Эпитафия на его памятнике гласила:

«Сей памятник, тебе поставлен здесь,
Твоей духовною и кровных чад семьёю.
Дай Бог в обители небес,
Достойной встречи им с тобою».

Известный публицист и омский краевед П.А. Золотов в одной из своих корреспонденций писал следующее: «Наш город издавна привык видеть в настоятелях своего Собора как бы викариев Тобольской Епархии. На этом месте преемственно являлись лица, вполне достойные своего назначения.<…>] Глубоко чтя память их, мы должны засвидетельствовать, что каждый из них совершил своё служение вполне достойно своего звания. Равно почтенные и уважаемые иерархами и паствой, они были доблестными представителями православного священства: честная подвижническая жизнь, мудрая беседа, благой совет, теплейшее человеколюбие, отрадное слово и бескорыстие – вот девиз, с которым они совершали своё земное поприще <…>».[25]

В заключение отметим, что протоиерей Омского Воскресенского собора, отец Дмитрий Пономарёв, являлся ярчайшим представителем как западно-сибирского духовенства в целом, так и омского в частности. Анализ его биографии и сопоставление её с жизнеописанием других представителей духовного сословия (к примеру, с «Житиём» омских протоиереев в лице С.Я. Знаменского и А.И. Сулоцкого) позволяет нам выделить черты, которые были присущи для лица, носившего духовный сан в первой половине XIX в. и служившего Господу Богу на территории Западной Сибири. Они сводятся к следующему: 1) принадлежность к духовному сословию и продолжение семейно-сословных традиций посредством выбора для себя пастырской деятельности; 2) ревностное отношение к своим обязанностям; 3) высокий уровень образования; 4)активная миссионерская деятельность; 5) склонность к просвещению.

В целом специфика сибирского духовенства в своё время весьма метко была подмечена И. Завалишиным. В своём труде «Описание Западной Сибири» он в частности писал: «<…> Сибирское белое духовенство несравненно социальнее, образованнее и развязнее. (Дело в том, что в XIX в. в Европейской России существовал разрыв между дворянством и священством, скрытый патологический антагонизм – А. М. Л.). Поскольку в Сибири поместного дворянства не было, то <…> здесь белое духовенство-священник и дьякон с их семействами,- как в городах, так и в сёлах, всегда и при каждом случае находятся в высшем кругу общества; в городе - с местным начальством и купечеством, в деревне - с земскими и заезжими чиновниками. От того они и развязнее, и удобнее принимают обмен идей, и желание знакомиться с тем, что делается «в свете», у них живее. Наконец, к чести сибирского духовенства следует добавить, что оно и в городе, и в селе, живёт всегда прилично, и дома, и за порогом дома, одевается, как следует и занимается своими прямыми обязанностями. Даже церковнослужители сибирские образованнее русских <…>».[26] Таким образом, биографические данные омского протоиерея Дмитрия Пономарёва, изложенные нами здесь, с одной стороны дополняют имеющиеся знания о людях, окружавших и помогавших Ф.М. Достоевскому на омской каторге, а с другой - служат незаменимым исходным и фактологическим материалом для дальнейшей разработки темы по изучению Православного Духовенства Западной Сибири XIX в.

1. Момджян К.Х. Социум. Общество. История.- М., 1994.- С. 102.
2. Тобольская Епархия. В 2–х частях.-Ч.2.Отдел 1. Архипастыри Тобольской епархии.- Омск, 1892; Сулоцкий А.И., протоиерей. Сочинения в трёх томах.- Т.2. О сибирском духовенстве.- Тюмень, 2000; Мануил (Лемешевский), митрополит. Русские православные архиереи с 1893 по 1965 г.г. В 6 т.т. - Куйбышев: (самиздат), 1966; Репринт. - Париж, 1979-1988; Шихатов И.П. Епископы Омские. - Омск, 2004; Суховецкий В., иерей. Краткий обзор истории Омской епархии с момента образования до наших дней. // Марцева Л.М., Новиков С.В. История Русской Православной Церкви: Учебное пособие. - Омск, 2004. - С. 191-202; Жук А.В. Иерархи Омской церкви. Предстоятели Омской епархии Русской Православной церкви. Биографический справочник. – Омск, б/г.
3. Голошубин И.С. Справочная книга Омской епархии.- Омск, 1914.-С. 1081-1226.
4. Сулоцкий А.И., протоиерей. Омский протоиерей Д.С. Пономарёв.// Иркутские епархиальные ведомости. - 1879.- № 15; Он же, Церковные библиотеки Тобольской епархии; библиотека Омского Воскресенского собора. // Сочинения в трёх томах.- Т.1. О сибирском духовенстве. - Тюмень, 2000. - С.343-348; Он же, Библиотеки. // Там же.- С. 349-407.
5. Громыко М.М. Сибирские знакомые и друзья Ф.М. Достоевского. 1850-1854 г.г. – Новосибирск, 1985.
6. Лейфер А.Э. Прошлое в настоящем. Очерки.- Омск, 1984; Он же, «Вокруг Достоевского» и другие очерки. - Омск, 1996.
7. Лосунов А.М. Пономарёв Д.С. // Омский некрополь. Исчезнувшие кладбища. - Омск, 2005. - С. 128-129.
8. Смирновский П. Теория словесности для средних учебных заведений. – М., - Пгд., 1917. - С. 74.
9. ГУ ГАОО. Ф. 40.- Оп. 1.- Д. 22. - Л. 486 Об.
10. Громыко М.М. Сибирские знакомые и друзья Ф.М. Достоевского. 1850-1854 г.г. – Новосибирск, 1985.- С. 19.
11. Лебедева Н.И. Храмы и молитвенные дома Омского Прииртышья. - Омск, 2003.- С. 23.
12. ГУТО ГАТ. Ф. 144.-Оп. 1.-Д.52.-Л. 107 Об.
13. ГУ ГАОО. Ф. 40.- Оп. 1.- Д. 22. - Л. 389 Об.
14. Громыко М.М. Сибирские знакомые и друзья Ф.М. Достоевского. 1850- 1854 г.г. – Новосибирск, 1985.- С. 19.
15. Смирнов В.Полный словарь иностранных слов, вошедших в русский язык, с общедоступным толкованием их значения и употребления. Настольный справочник по всем отраслям знания. - М., 1908. -С.273.
16. Павлов А.С. Курс церковного права. - СПб., 2002. -С.223-224.
17. Лейфер А.Э. «Вокруг Достоевского» и другие очерки.- Омск, 1996. - С. 67.
18. Булгаков С.В. Настольная книга для священно-церковнослужителей. Сборник сведений, касающихся преимущественно практической деятельности отечественного духовенства. - Ч. II . - М., 1993. – Репринт с издания 1913 г. – С. 1054 (примечание).
19. Лейфер А.Э. «Вокруг Достоевского» и другие очерки. - Омск, 1996. - С. 67.
20. Там же, С.69.
21. РГВИА. Ф. 349.- Оп. 27.- Д.Д. 1463,1464,1493.
22. ГУ ГАОО. Ф. 40.- Оп. 1.- Д. 39. - Л. 24 Об.
23. ГУ ГАОО. Ф. 40.- Оп. 1.- Д. 40. - Л. 52 Об.
24. ГУ ГАОО. Ф. 16.- Оп. 2.- Д.165. - Л. 100 Об.
25. Золотов П. Омск. 6 апреля. // Газ. «Сибирь» (г.Иркутск). - 1877. №20. - 15 мая.- С.3.
26. Завалишин И. Описание Западной Сибири. – Т. I . - М., 1862. - С. 82-84.

 

ТЕМА СИБИРИ В ПОЭЗИИ ПЕТРА ЛЮДОВИКОВИЧА ДРАВЕРТА

 

Материалы научно – практической конференции “Литературное наследие Сибири”.

"ТЕМА СИБИРИ В ПОЭЗИИ ПЕТРА ЛЮДОВИКОВИЧА ДРАВЕРТА" -
А.И. Морозова - студентка пятого курса Омского государственного университета имени Ф.М. Достоевского.


У девушки в сердце прекрасном
Растил ты большие кристаллы,
Они отливали то красным,
То смутным желаньем опала.
Шумели могучие сосны,
Ты юношу вел по Урману
К вершинам скалистым, где весны,
Смеясь, разгоняли туманы.
С тобой обращали мы взоры
На небо, где звездная лира,
Туда, где пути метеоров
Чертили историю мира.
----------В.В. Берников на смерть П.Л. Драверта (Берников В.В Таким я знал Драверта // Кировец (Омск), 1979, 16 янв.)

Петр Людовикович Драверт – с одной стороны, талантливый ученый-энциклопедист: минералог, метеоритолог, геолог, краевед, - с другой, талантливый, очень интересный и своеобразный поэт. Кроме того, он преподаватель, коллекционер (автографы, монеты, минералы) и первый сибирский экслибрист. Личность уникальная и по чисто человеческим качествам и по особому типу мышления, включающему на равных правах научный склад ума и поэтический.

Сейчас имя Драверта почти забыто. Как ученый он был включен во второе издание Большой Советской Энциклопедии в 1952 году, но в третьем издании в 1972 году он уже не упоминается. С Дравертом-поэтом дело обстоит, кажется, лучше. В 1993 году его стихотворения включены в сборник «Серебряный век русской поэзии», в 1994 году его стихотворение «Четыре» включено в сборник «Строфы века: антология русской поэзии», его имя можно найти в Краткой литературной энциклопедии. Пока оставались люди, которые знали его лично, периодически появлялись статьи о нем. К 100-летию со дня рождения в 1979 году наблюдается взрыв интереса к Драверту, выходит много статей, отдельные книги, в том числе самый полный на сегодняшний день сборник его стихов и прозы «Незакатное вижу я солнце». Но все это выходит в Новосибирске. В Омске выходит только сборник его избранных стихов «Стихи о Сибири» в 1957 году и самый полный из существующих библиографический указатель его научных работ, стихотворений и литературы о нем. В дни празднования 100-летия со дня рождения именем Драверта обещали назвать улицу на Левом берегу, но дальше обещаний дело не пошло. Со второй половины 80 гг. публикаций о нем практически нет. Такое положение дел несправедливо, ведь Драверт в Омске прожил и проработал полжизни.

Драверт родился в Вятке в 1879 году. Он происходит из потомственной дворянской семьи, где принимали Герцена, Салтыкова-Щедрина. Стихи начал писать еще студентом Казанского университета. Первые два сборника, как считают исследователи, были не очень удачными, носили подражательный характер, прежде всего К. Бальмонту. Сам Драверт не любил эти свои стихи, в автобиографическом письме называл их «порядочной лирической дребеденью» (Драверт П.Л. Из писем // Драверт П.Л. Незакатное вижу я солнце: (Стихи, проза). – Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1979. - С. 219.) и не включал их в свои последующие сборники. Ссылка в 1906 году в Якутию за участие в революционном движении круто изменила не только его жизнь, но и его поэзию. Как не парадоксально, но сложись его жизнь по-другому, и не появись в его творчестве благодаря этой ссылке темы Сибири, хорошего поэта из него могло бы не получиться. Сибирь становится его темой на всю жизнь, именно на этой теме вырабатывается его творческое своеобразие. Драверт пишет: «Природа Якутии показалась мне своей, родной. Первое, навеянное ею, стихотворение «На Вилюе в начале зимы» я написал, будучи в Сунтарской экспедиции». (Драверт П.Л. Из писем // Драверт П.Л. Незакатное вижу я солнце: (Стихи, проза). – Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1979. - С. 220.) Это было в 1908 году. Казалось бы, ссылка должна была наложить свой отпечаток, но Сибирь не предстает перед нами как «страна изгнания», уже здесь перед нами богатый, полный жизни край с особой своеобразной красотой. Интересно, что, уже переехав в Омск, Драверт не теряет связи с Якутией: выписывает периодические издания, сам печатается. Читаем дальше: «В Томске, куда я попал из Якутии, я стал писать стихи, преимущественно посвященные природе Якутского края. Была какая-то сильная потребность передать в этой форме свои впечатления». (Драверт П.Л. Из писем // Драверт П.Л. Незакатное вижу я солнце: (Стихи, проза). – Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1979. - С. 220.) В результате появляется сборник «Под небом Якутского края», принесший поэту известность и признание.

В 1914 году Драверт стал действительным членом Русского Географического общества. Из-за гражданской войны он уезжает в Сибирь, при этом потеряв большое число дневников из экспедиции, записей, материалов. С 1918 года он в Омске.

Он член редакции «Сибирской Советской Энциклопедии», автор ряда статей, предназначенных для энциклопедии. Занимается метеоритикой (нужно сказать, что метеоритика только начинает складываться, и Драверт считается основателем метеоритики наряду с такими учеными как академик В.И. Вернадский, академик А.Е. Ферсман), преподает, ездит в экспедиции, пишет стихи. Журнал «Сибирские огни» издает в 1923 году его сборник «Стихотворения».

Драверта несколько раз арестовывают, один раз на несколько месяцев по делу о краеведах.

В 1920 году ему предлагают кафедру в Уральском университете в Екатеринбурге, он отказывается. В 20-х гг. Академия наук предлагает ему заведование метеоритным музеем в Москве, квартиру, но он отвечает такими словами: «До конца своего Сибири не изменю!». В письме к другу, живущему в Московской губернии, он пишет: «Вы совсем обрусеете там, особенно в тиши Сергиева Посада. Разве там уж так хорошо?» (Драверт П.Л. Письмо к П. Черных // Лейфер А.Э. Сибири не изменю!.: Страницы одной жизни. - Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1979. - С. 57.)В стихотворении «Возвращение» (1911) дается ответ на то, почему для поэта было так принципиально важно остаться:

И снова белеющий снежный покров
Степной неизмеренной шири,
И белые тайны дремучих лесов
Бескрайно-великой Сибири.
Поклон тебе низкий, родная страна!
Я весь твой, с душою и кровью.
Ничто не разрушит меж нами звена,
Скрепленного давней любовью. (Драверт П.Л. Возвращение // Драверт П.Л. Северные цветы. – Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1968. – С. 58.)

Сибирь для него не просто край, а страна, родная, отдельная страна. В стихотворении «Сибири» (1922) есть строчки: «Тебе одной мои напевы, Стране холодной, но живой». (Драверт П.Л. Сибири // Драверт П.Л. Северные цветы. – Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1968. – С. 9.) Это не оговорка, не красное словцо. И поэтому уехать в ту самую тишь Сергиева Посада для него немыслимо. Это будет изменой его стране, которой он необходим. Какая может быть тишь, если ему еще очень много нужно сделать. Драверт очень четко это понимает. И жизнь для него кипит именно в Сибири, а не в Москве.

Не будь он ученым, не было бы у него такой удивительной научной поэзии. Драверт принес в поэзию свой словарь, свою музыку. Именно своему научному опыту Драверт обязан многими поэтическими находками. Поэт стоит на уровне современного научного знания. Уже из этого факта следует то, что такой поэт не сможет говорить о каких-то вещах так же, как любой другой, это уже особый взгляд, «глаз геолога». Ему не достаточно передать общее впечатление: например, берег реки, усеянный цветами, звездное небо. Он знает, какие именно цветы растут на этом берегу, он знает, какая именно речка здесь течет, он знает, какие именно звезды сияют над его головой, и какие породы и минералы находятся у него под ногами. И, зная все это, он и пишет иначе. Его энциклопедическому кругозору тесно в пределах традиционной образности и тематики.

Тает флер морозного тумана
Сонмы звезд в бессмертной наготе.
Ярок блеск лучей Альдебарана,
Альтаир в спокойной красоте. (Драверт П.Л. Белая дорога // Драверт П.Л. Северные цветы. – Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1968. – С. 35.)

Не просто звезды, а Альдебаран, Альтаир. География его поэзии широка и необычна: бухта Находка, Барабинская степь, Аил Колташ, Тайшет, горы Хараулаха, Оклекминские пещеры.

Пейзажи Драверта отличает научная точность наблюдения. Иллюстрацией к этому могут служить следующие строки:

Настойчиво смотрю, вникая жадным оком
В прохладный изумруд обманчивой воды, -
И странно мнится мне, что я на дне глубоком
Ищу недавних волн струистые следы. (Драверт П.Л. Байкальские сонеты // Драверт П.Л. Северные цветы. – Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1968. – С. 60.)

Этот «взгляд геолога» проникает за пределы видимого и дает возможность более глубокого понимания истины.

В связи с этим интересны его размышления о творчестве: «По-моему, каждый художник должен быть искренним, правдивым. Все, что исходит от него должно быть его личным… Затем он должен быть широко образованным человеком. Интуиция художника или писателя в связи с его знаниями наиболее приближает к истине рождаемого произведения. Мне кажется, что писатели недалекого будущего обязательно должны пройти через горнило естественных наук». (Драверт П.Л. Из писем // Драверт П.Л. Незакатное вижу я солнце: (Стихи, проза). – Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1979. - С. 221.)

В стихотворениях Драверта заметен профессиональный навык наблюдения природы, а именно способность отделять главные признаки от второстепенных, выбирать наиболее точные слова и образы для выражения какого-либо явления.

Е. Беленький, характеризуя особенности поэзии Драверта, употребил термин «геологическая образность». (Беленький Е. Поэт сибирской природы // Писатели-сибиряки. - Новосибирск:, 1959, вып.2. - С. 15.) И действительно, существует статья С. Лаптева, друга Драверта и тоже ученого, «Минералы в поэзии П.Л. Драверта», где есть такие слова: «Полстолетья напряженных исканий, безраздельной и упрямой любви к камню, к самоцвету в сочетании с поэтическим талантом – явление исключительное… Минералы в жизни Драверта – это источник поэтических творений, ярких образов и глубоких волнений». (Лаптев С. Минералы в поэзии П.Л. Драверта // Иртыш. – Омск, 1995. – Вып. 1. – С. 192)Лаптев отмечает, что поэт очень бережен и осторожен в использовании минералов и самоцветов в своих образах и метафорах и использует их только там, где они наиболее точно выразят нужный образ.

На примере стихотворения Драверта «Сибирий» (1915) можно рассмотреть некоторые особенности его поэзии:

Неизвестный еще элемент
В енисейском берилле открыл я.
Дал ему я Сибирий названье
В честь его материнской страны. (Драверт П.Л. Сибирий // Драверт П.Л. Северные цветы. – Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1968. – С. 76.)

Итак, в стихотворении описывается радость открытия, открытия нового элемента. Что интересно, Драверт, действительно, открыл новый минерал в Омском Прииртышье – но назвал он его по-другому - ермакит.

Чувства ученого – редкая тема для поэзии. Наука не ассоциируется с чувствами, она ассоциируется с разумом. Но Драверт ломает эту установку, он показывает, что наука связана с эмоциями, которые возможно передавать через поэзию ничуть не хуже, чем традиционные чувства:

Как звенят вдохновенные крылья
В завершающий светлый момент!

Мотив открытия как активного постижения реальности характерен для всех его стихотворений о Сибири. Здесь срабатывает профессиональный навык исследователя, ему мало любоваться, ему нужно открывать, понимать.

Сочетание в одном лице ученого и поэта порождает комплексное мироощущение, пытающееся охватить все стороны бытия. Ориентация на космичность вообще характерна для рубежа 19 и 20 века. В это время быстрыми темпами растет научное знание и складывается новый тип культурного деятеля, который не ограничивается одной областью интересов, он расширяет свой кругозор и создает наиболее благоприятные условия для диалога и культурного синтеза. Один из удачных и продуктивных случаев этого диалога представляет собой поэзия П.Л. Драверта. И наше счастье, что реализовался он как поэт именно в теме Сибири. Драверт за счет своих профессиональных навыков ученого обогатил образность, географию стихотворений о Сибири, взглянул на этот край, «родную страну» для него, «взглядом геолога», проникающим в сферу невидимого.

 

УКАЗАТЕЛЬ «ГОДЫ, ПРОШЕДШИЕ НЕ БЕСПЛОДНО: (Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ И ОМСК)» В АСПЕКТЕ СОТРУДНИЧЕСТВА ОМСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ОБЛАСТНОЙ НАУЧНОЙ БИБЛИОТЕКИ ИМЕНИ А.С. ПУШКИНА И ОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ЛИТЕРАТУРНОГО МУЗЕЯ ИМЕНИ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО

 

Материалы научно – практической конференции “Литературное наследие Сибири”.

"УКАЗАТЕЛЬ «ГОДЫ, ПРОШЕДШИЕ НЕ БЕСПЛОДНО: (Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ И ОМСК)» В АСПЕКТЕ СОТРУДНИЧЕСТВА ОМСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ОБЛАСТНОЙ НАУЧНОЙ БИБЛИОТЕКИ ИМЕНИ А.С. ПУШКИНА И ОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ЛИТЕРАТУРНОГО МУЗЕЯ ИМЕНИ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО" - Е.И. Каткова - ведущий библиограф Омской областной государственной научной библиотеки имени А.С. Пушкина.

Омская государственная областная научная библиотека имени А.С. Пушкина занималась сбором краеведческой информации о Ф.М. Достоевском с 1950-х гг., отражая ее сначала в краеведческом каталоге, затем буклетах, закладках, материалах к книжным выставкам. В 1972 г. вышло пособие «Достоевский в Омске»[1], в которое были включены книги и статьи 1950-1960-х гг., целиком или в значительной степени посвященные каторжным годам писателя. Это издание, по сути, было первым персональным краеведческим указателем о сибирских страницах жизни Достоевского.

С этого времени прошло более 30 лет, кардинально изменивших жизнь страны. Широкий круг исследователей получил возможность познакомиться с публикациями русских эмигрантов и зарубежных авторов, ранее недоступных по идеологическим соображениям, а также возможность изучать жизнь и творчество Достоевского с иных мировоззренческих позиций. Появились новые исследования сибирского периода жизни писателя, были опубликованы неизвестные ранее документы, выявлен круг знакомых Достоевского. Свой вклад в этот процесс внесли и омичи (ученые, краеведы, писатели) А.Ф. Палашенков, А.Э. Лейфер, В.С. Вайнерман, А.Г. Кандеева, Е.А. Акелькина и другие. Их усилиями были введены в научный оборот ряд документов о Достоевском-каторжнике, найдены сведения об омском круге его знакомых, рассмотрены новые аспекты поэтики и проблематики «Записок из Мертвого дома». Активность ученых была во многом связана с работой Омского государственного литературного музея им. Ф.М. Достоевского (с 1983 г.; далее – Литературный музей) и Регионального научно-исследовательского центра изучения творчества Ф.М. Достоевского (с 1999 г.).

Обилие и разнообразие материала потребовало его библиографического осмысления. Сотрудники информационно-библиографического отдела областной библиотеки приступили к этой работе, результатом которой стало создание ретроспективного научно-вспомогательного краеведческого указателя «Годы, прошедшие не бесплодно: (Ф.М. Достоевский и Омск)»[2]. Его уникальность определяется следующими особенностями:

1. В отличие от ранее изданных региональных пособий о Достоевском настоящий указатель имеет научно-вспомогательный характер.
2. Значительный хронологический охват (с 1860 по 2002 гг.) и, следовательно, объем – 3251 библиографическая запись.
3. Впервые включены работы, изданные в дореволюционной России, а также за рубежом, как на русском, так и на иностранных языках.
4. Впервые собраны и систематизированы в таком объеме материалы о «Записках из Мертвого дома» и «Сибирской тетради».
5. Богатство и разнообразие материала обусловили сложную структуру издания, которое имеет 5 основных разделов, состоящих из 54 подразделов.
6. Впервые наряду с традиционными разделами типа «Произведения писателя о крае», «Литература о жизни писателя в крае» появились новые, такие как: «Достоевский в духовной и культурной жизни Омска», «Достоевский и Сибирский кадетский корпус», «Записки из Мертвого дома» и юриспруденция» и другие.
7. Указатель снабжен системой ссылок: от книги (сборника) к ее частям; от разделов (подразделов) к номерам тех записей из других разделов (подразделов), которые частично посвящены той же теме.
8. Издание имеет научно разработанный справочный аппарат, включающий 6 указателей (именной; заглавий произведений Достоевского; имен литературных героев; предметно-тематический; указатель книг и сборников, описанных под заглавием; географический).
9. Кроме того, издание снабжено приложением – подробной «Хронологией пребывания Достоевского в Омске и создания им произведений, связанных с каторжным периодом жизни».

Указатель получил высокую оценку рецензировавших его сотрудников Российской национальной библиотеки, Омского литературного музея имени Ф.М. Достоевского, Регионального научно-исследовательского центра изучения творчества Ф.М. Достоевского.

В процессе отбора литературы и работы над структурой указателя у составителя возникла необходимость в консультациях не только с коллегами-библиографами, но и с филологами, специалистами, изучающими жизнь и творчество Ф. М. Достоевского. В Омске в середине 1990-х гг. это были сотрудники Литературного музея и, в первую очередь, его директор В.С. Вайнерман, автор книги «Достоевский и Омск»[3], ряда статей о сибирском и омском периоде жизни великого русского писателя. Руководитель всегда обременен множеством административных и хозяйственных дел, а директор музея еще и научной, исследовательской работой. Несмотря на свою загруженность, Виктор Соломонович нашел возможность выделить время для знакомства с нашим проектом. Он самым внимательным образом просмотрел весь указатель в его карточном варианте (а это - свыше 3000 записей), выявил ряд пропусков в именах исследователей-достоевсковедов, подсказал некоторые издания, в которых был интересующий составителя материал. Например, просматривая для своих научных целей газету «Сибирская речь» за январь 1919 г., Виктор Соломонович обнаружил статью некоего Аргуса «Вечер о России»[4] в которой рассказывалось о чтении на вечере известным писателем С. Ауслендером своих заметок об Омске «Город, где томился Достоевский». Этот интересный факт был сообщен составителю и включен в раздел указателя «Достоевский в духовной и культурной жизни г. Омска».

Кроме того, в течение всего срока работы над указателем (с 1994 по 2002 гг.) составителю было разрешено пользоваться книгами из музейной библиотеки, отсутствующими в фонде областной научной библиотеки. В результате библиографическое описание книг, сборников и статей из них появилось не только в указателе «Годы, прошедшие не бесплодно», но и в краеведческом каталоге «Пушкинки», а записи на эти издания в картотеке расписанных источников снабжены пометой «из фонда Литмузея». Это альманах «Достоевский и мировая культура» (выпуски 1-15), фундаментальное издание «Достоевский: материалы и исследования» (т. 15, 16), сборники Старорусских чтений «Достоевский и современность» (выпуски с 1988 по 1999 гг.), книга Г. Х. фон Вригта «Три мыслителя» (СПб., 1990) и многие другие издания.

На завершающей стадии работы стало очевидно, что ретроспективный указатель нуждается не только в статье «От составителя», объясняющей правила пользования этим изданием, но и во вступительной статье достоевсковеда, раскрывающей значение указателя для специалистов. Мы вновь обратились к Виктору Соломоновичу и получили от него статью «Возвращение Достоевского»[5], с которой начинается знакомство с указателем любого читателя, обратившегося к нашему пособию.

Издание было подготовлено, но оставалась одна из самых сложных задач – поиск источника финансирования его публикации. В конце 2006 г. Правительство Омской области выделило средства на издание указателя. Это решение было принято после изучения официальных отзывов и рецензий ведущих достоевсковедов страны, в число которых вошел и В.С. Вайнерман.

Таким образом, очевидно, что деятельность Литературного музея в лице его директора В.С. Вайнермана имела существенное значение на всех этапах создания, структурирования и издания указателя «Годы, прошедшие не бесплодно».

Сотрудничество музея и библиотеки продолжается. III Международная научно-практическая конференция «Достоевский и мировой литературный процесс», организованная Литературным музеем, прошла 14-15 ноября 2006 г. в помещении отдела искусств областной научной библиотеки. В работе конференции приняли участие сотрудники «Пушкинки», подготовившие три доклада[6], причем темы двух сообщений возникли в процессе создания указателя, это: «Иллюстратор «Записок из Мертвого дома» Ф.М. Достоевского - художник М. Микешин» и «Антология (поэты о Достоевском): опыт работы».

Хочется подчеркнуть, что Литературный музей - одно из немногих учреждений, чья издательская продукция (буклеты, путеводители, материалы конференций и другое) исправно передается в качестве обязательного бесплатного экземпляра в фонд «Пушкинки», что приводит к расширению информационного поля музея и способствует полноте комплектования фонда местных изданий Омской государственной областной научной библиотеки им. А.С. Пушкина. У библиотеки и музея много общих задач, что определяет перспективы дальнейшего взаимовыгодного сотрудничества этих учреждений культуры.

Примечания:

1. Достоевский в Омске : крат. список лит. / Ом. обл. науч. б-ка им. А.С. Пушкина; сост. С.Л. Басаргина; вступ. ст. А.Ф. Палашенкова. – Омск: [б. и.], 1972. – 17 с.: ил.
2. Годы, прошедшие не бесплодно: (Ф. М. Достоевский и Омск) : указ. лит. за 1860-2002 гг. / Ом. гос. обл. науч. б-ка им. А. С. Пушкина; сост. Е. И. Каткова. – Омск: [б. и.], 2006. – 542 с.: ил.
3. Вайнерман В.С. Достоевский и Омск. – Омск: Ом. кн. изд-во, 1991. – 128 с.: ил.
4. Вечер о России // Сиб. речь. – Омск, 1919. – 16 (29) янв. – Подпись: Аргус.
5. Вайнерман В.С. Возвращение Достоевского // Годы, прошедшие не бесплодно: (Ф. М. Достоевский и Омск) : указ. лит. за 1860-2002 гг. – Омск, 2006. – С. 3-5.
6. Ф.М. Достоевский и мировой литературный процесс : материалы междунар. конф., посвящ. 185-летию со дня рождения Ф. М. Достоевского (14-15 нояб. 2006 г., Омск) / Мин-во культуры Ом. обл., Ом. гос. лит. музей им. Ф. М. Достоевского. – Омск: [б. и.], 2007. – Из содерж.: Каткова Е. И. Иллюстратор “Записок из Мертвого дома” Ф. М. Достоевского художник М. О. Микешин (1835-1896). – С. 34-38; Каткова Е. И. Антология “Поэты о Ф. М. Достоевском»: опыт работы . – С. 38-43; Пономарева Л. Г. О круге чтения Ф. М. Достоевского в Омске. – С. 65-81.