Omsk state Dostoyevsky literature museum

Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ И К.Д. БАЛЬМОНТ (МЫСЛИ О СУДЬБЕ СИБИРИ)

 

Материалы научно – практической конференции “Литературное наследие Сибири”.

"Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ И К.Д. БАЛЬМОНТ (МЫСЛИ О СУДЬБЕ СИБИРИ)" - Е.А. Акелькина - доктор филологических наук, профессор, директор Омского регионального центра изучения творчества Ф.М. Достоевского при Омском государственном университете имени Ф.М. Достоевского.

В современном достоевсковедении давно укрепилось убеждение, что великий писатель прежде всего – урбанист, певец искусственного и напряженного петербургского ландшафта, в котором почти исключен широкий панорамный обзор, ширь природного пространства, то есть, первая природа не искалеченная деятельностью человека.

Г.Д. Гачев в статье 1971 года «Космос Достоевского» задается вопросом: «Почему у Достоевского нет природы и пейзажей, а все сосредоточено в городе, и что бы это могло значить?»[1] И приходит к очень спорному выводу, что в произведениях Достоевского «вся нравственная и духовная проблематика» исканий его героев - личностей странно соединена «с многосмысленной непонятностью» реалий «додуховного состояния Целого синкретического, до распадения на материю и дух»[2] Иначе говоря, первая природа как бы отделена от человека, не строит его ментальное сознание, не помогает ему, не лечит. (Ср. некрасовское: «Спасибо, сторона родная, за твой врачующий простор!»)

Столичный житель и военный архитектор Ф.М. Достоевский впервые так ярко увидел и обобщенно и символически изобразил природу своей страны именно по дороге в Сибирь, в сибирское десятилетие. Повторю мысль о том, что Сибирь для этого писателя предстает КРАЕМ, ЭКСТРЕМАЛЬНЫМ ПРОСТРАНСТВОМ за Уралом, а не в коем случае не отдельными городами. Бескрайним простором степи и движением по сибирскому тракту открылась эта земля Достоевскому. Рассмотрим, через какую сетку координат «символов, концептов, антитез» изображена писателем Сибирь. В письме брату Михаилу от 30 января – 22 февраля 1854 года из Омска Федор Михайлович отмечает, как при отправке на каторгу тоска неизвестности была преодолена им «свежим воздухом» и быстрой ездой («дорога поправила меня совершенно»). Здесь же впервые появляется уничижительное слово «городишки»: «Городишки редкие, не важные»), словно подчеркивая, что вчерашнему москвичу и петербуржцу этот край видится как одна сплошная деревня, а не город. Это слово повторится потом в характеристике и Омска, и Семипалатинска.

«Работа производилась на берегу Иртыша. Единственно только с него и был виден мир божий, чистая, ясная даль, незаселенные вольные степи».[3]

«Смотришь, бывало, в этот необъятный пустынный простор. Все для меня было тут дорого и мило: и яркое горячее солнце на бездонном синем небе, и далекая песня киргиза, приносившаяся с киргизского берега». (С.178)

«Это было глубокой осенью в холодный и сумрачный день. Ветер свистал в голой степи и шумел в пожелтелой иссохшей, клочковатой степной траве». (С.194)

«Весна действовала и на меня своим влиянием . Я подолгу стоял бывало, упорно и ненасытимо всматриваясь, как зеленеет трава, как все гуще и гуще синеет далекое небо». (С.180).

«Климат здесь довольно здоров. Степь открытая!» (С.180)

Таким образом, любование пространством отечества осуществляется у Достоевского, прилежного читателя «Истории Государства Российского», почти интуитивно даже по дороге в омский острог. Несомненно, что «ландшафтное зрение» было присуще несостоявшемуся военному архитектору в полной мере, а именно оно развивало способность к глубинному созерцанию и вчувствованию в окружающий мир, которыми писатель и так был не обижен от природы.

«Природы я не видал», - отметил писатель. Данный отзыв свидетельствует скорее не о равнодушии Достоевского к ландшафтным красотам, а фиксирует особенности его культурного восприятия. В климате и природе Омска, а позже Семипалатинска ему видятся главным образом негативные черты, которые не совпадают с эстетизированным представлением о смысле природы, сформированным культурой 1840 годов, когда в русской живописи пейзаж не является еще самостоятельным жанром. Обобщенно символическое пространство Западной Сибири предстает писателю через СТЕПЬ, через вечную антитезу «ХОЛОД – ТЕПЛО», доминантой же становится РЕКА Иртыш, противопоставление пустынности и необжитости левого берега («синеющая даль», «вольная киргизская степь») правому, где острог, городские строения и несвобода. В упоминавшемся письме к брату подчеркнуто понимание Сибири как рубежного переходного пространства («границы Европы»), знаменующего новую жизнь («впереди Сибирь и таинственная судьба в ней»).

Как впоследствии и А.П. Чехов, Ф.М. Достоевский считает Сибирь самостоятельным, отделенным от общей русской культуры краем: «Я командирован в Семипалатинск, почти в киргизскую степь… Нельзя ли мне через год, через два на Кавказ – все-таки Россия!»[4], - пишет Достоевский.

Итак, Сибирь – точно не Россия, а Восток, Азия, это пространство проявления витальных сил природы, которые символизируют ВОЛЮ, почти не ограниченную социальными правилами. СТЕПЬ предстает как символ первобытных стихий и начал, как смысловая оппозиция острожному быту - заточению. «Вольная киргизская степь» в «Записках из Мертвого дома» «так и тянет человека дохнуть этим далеким свободным воздухом и облегчить им придавленную, закованную душу».[5] Сибирский степной простор является в записках своеобразным символическим знаковым пространством, возвращающим человека к первоосновам бытия, дающим новые силы для жизни в тепле среди яркого солнца, когда слышишь и ощущаешь всей душою, всем существом своим воскрешающую вокруг себя с необъятной силой природу, еще тяжелее становится запертая тюрьма, конвой и чужая воля…»[6]

Поэты - современники и друзья Ф.М. Достоевского А.Н. Майков и А.Н.Плещеев видят в концепте СТЕПИ и простора устойчивый символ России, связанный с ее исторической судьбой.

«Уж недра Азии бездонной,
Как разгоревшийся волкан,
К нам слали чад своих мильоны:
Дул с СТЕПИ жаркий ураган,
Металась СТЕПЬ, как океан, -
Восток чреват был Чингисханом!
И Русь одна тогда была
Сторожевым Европы станом,..»
------ (А.Майков «Клермонтский собор»)

Современными культурологами было справедливо отмечено, что для европейской культуры характерен акцент на ВРЕМЕНИ в ущерб ПРОСТРАНСТВУ. В России, чем дальше за Урал к востоку, тем актуальнее в пространствопонимании открытого панорамного пейзажа мера его освоенности, «очеловеченности» (у Достоевского это состояние неосвоенности Сибири обозначено эпитетом «пустынный»); чувство границы (у писателя оно культурно обострено) и удаленность от центра государства, от столиц.

Таким образом, в книге о судьбе России («Записки из Мертвого дома») Достоевский мастерски использует традиционный ментальный комплекс символов (простор, степь, движение), переводя его во внутренний план кругозора личности, когда восторг перед пространством становится формой духовного преодоления неволи каторги.

Это соединение трансформированного древнейшего архетипа и личностного переживания несвободы через символ станет весьма плодотворной формой синтеза культурных тенденций в искусстве русского модерна. А смысловые ориентиры - символы СТЕПЬ, РЕКА, ПРОСТОР, ХОЛОД-ТЕПЛО, ДОРОГА станут типичными для многих поколений литераторов, пишущих о Сибири. Именно в экстремальном, рубежном пространстве Сибири оживают и восстанавливаются у Достоевского традиционные для национальной культуры ментальные обобщения, ставшие неактуальными в жизни северной столицы.

Однако в видении Ф.М. Достоевским Сибири как мрачного края каторги и ссылки присутствует еще один аспект, идущий от культуры романтизма. Сибирь – это и край ярких характеров, сильных страстей, рожденных СТЕПЬЮ, ПРОСТОРОМ, ВОЛЕЙ. «Степей кочующая воля» (А. Муравьев) проявляет себя как сибирское пространство, способствующее очищению человеческих душ.

Мощь и силу будущей славной судьбы Сибири предсказывает Ф.М. Достоевский в предсмертном выпуске «Дневника писателя» (январь 1881 г.)[7]: «…вся наша русская Азия, включая и Сибирь, для России все еще как бы существует в виде какого-то привеска… в грядущих судьбах наших, может быть, Азия-то и есть наш главный исход!... И если бы совершилось у нас хоть отчасти усвоение этой идеи – о, какой бы Корень был тогда оздоровлен! … Принцип, новый принцип, новый взгляд на дело – вот что необходимо!.. Создалась бы Россия новая, которая и старую бы возродила и воскресила со временем и ей же пути ее разъяснила. Но для всего этого нужен новый принцип и поворот».[8]

Ярче всего, поэтичнее и убедительнее эта традиция Ф.М. Достоевского продолжена поэтом-символистом К.Д. Бальмонтом. История пребывания Бальмонта в Омске в ноябре 1915 года прекрасно воссоздана в статье С.Н. Поварцова «Праздник солнца и огня»[9] О мотиве Сибири в поэзии К.Д. Бальмонта интересно писала учительница Надточий.[10]

Однако никогда не рассматривались исследователями и точки зрения продолжения и осознания традиции Достоевского очерки К.Д. Бальмонта, опубликованные в эмиграции с 1920 по 1923 гг.

К столетнему юбилею писателя (1921) был опубликован очерк «О Достоевском». Перед нами несомненно проза поэта с ее густой метафоричностью, набором символических мотивов и попыткой передать незримое, сущностное. Через образ сказочной Бабы-Яги с ее избушкой, которая «может повертываться на Запад и на Восток, смотреть своими оконцами в любую сторону света» Бальмонт возвращается к теме своей лекции «Поэзия как волшебство» (прочитанной и в Омске), для него Достоевский – поэт, «чтец человеческих душ» и одно из воплощений души народа.

«Узнав сам, много раз, величайшую боль, величайший соблазн, <…> видевшей смерть лицом к лицу, когда молодость кричала в нем и шептала всеми своими голосами, он, стоявший на эшафоте и считавший секунды, отделяющие его от казни, явленной во всем ужасе, хотя и не пришедшей внешне… страшный дар, помогающий узнавать подземные тайны и тайны верхней бездны, он, без вины томившийся годы на каторге и знавший там радость принять от бедной девочки копейку милостыни – мог ли он не знать, что есть в душах человеческих». (С.16).

«Много раз растоптанный Судьбой и узнавший, что на остриях боли так играет радуга, как она, играя, стоит на горных высях свершившейся грозы, он, говоривший с Богом и с Дьяволом в полной мере человеческого голоса <…>».

Параллели с Бенвенуто Челлини и с Коперником задают новый всемирный масштаб творчества Достоевского. Так, впервые Бальмонт указывает на двуполярность творчества великого предшественника, выделив СИЛУ, МОЩЬ, СВЕТ, которые дают Достоевскому просторы Сибири («Семицветная радуга»). В эссе 1923-го года «Гении охраняющие» К.Д. Бальмонт, определяя духовное своеобразие национального менталитета, пишет: «Каждый народ имеет своих охранителей <…> Нужно только назвать два или три, или четыре имени и их звездный свет скажет, что этот народ не умрет и душа его действенна и благородна. Гении – охранители великого царства России, временно переживающего бурю и разорванность, многочисленны, но четыре имени особенно означительны и указующи в наши дни крушения старого мира и стихийного приближения новой эпохи. <…> Эти имена – Достоевский, Толстой, Врубель и Скрябин».[11]

Симптоматично, что два имени «гениев – охранителей» связаны с Сибирью, рубежными культурным пространством, актуализирующимся в переходную эпоху крушения старого мира.

Все имена взывают к новому строительству в плане внутреннем («вдохновенное тайночтение человеческой души»). Вслед за Достоевским Бальмонт сравнивает художественное творчество со стихией («как природа зимою тоскует вьюгой и метелью о весенних цветах») [12]

«Кто читал Достоевского и способен чувствовать и мыслить, тот знает, что после прочтения двух-трех его книг человеческая душа видит новые очертания в старых предметах и совесть приобретает ту остроту, которая возникает в упорно оттачиваемом лезвии», - отмечает К.Д. Бальмонт.Продолжая традицию Достоевского, стремясь изображать незримое, сущностное, символисты выделяют как главное качество нового искусства XX века способность передавать жизнь духа, особенности психологического процесса личности.

Стоит отметить, что Бальмонт ближе всего к Достоевскому в оценке и предсказании позитивного, оздоравливающего влияния Сибири на человека и человечество.

Сибирь формирует активные цельные характеры деятелей, строителей, созидателей нового, поэтому ее роль в будущем России огромна.

Примечания:

1. Гачев Г. Национальные образы мира – М.,1988, С.379.
2. Там же. С. 393.
3. Здесь и в дальнейшем Ф.М. Достоевский Полн. собр.соч. В 30 - ти томах. Т.4, Л., 1972, С.178.
4. Полн. собр. соч. в 30 - ти томах. Т.28 кн.1 –Л., 1985, С. 172.
5. Полн. собр. соч. в 30 - ти томах. Т.4 кн.1 –Л., 1972, С. 173.
6. Там же. С.174.
7. См. от этом: Серебренников Н.В. Областники и Достоевский. Достоевский и современность. Материалы XV Международных старорусских чтений - 2000. Старая Русса, 2001. С.143-146.
8. Полн. собр. соч. в 30 - ти томах, Т.29 кн.2. Л., 1986, С. 74-75
9. Поварцов С.Н. Омская стрелка: статьи, очерки, заметки. – Омск, 2003, С. 26-31.
10. Надточий Г.Ф. Бальмонт и Достоевский. Ф.М. Достоевский и литературный процесс. Материалы Международной конференции, посвященной 185 – летию рождения Ф.М. Достоевского. 14-15 ноября 2006 года. Омск, 2007. С.43-45.
11. Бальмонт К.Д. Где мой дом? Очерки (1920 – 1923) – М., 1997. С. 24-25.
12. Там же. С.26.

РУССКИЕ ПИСАТЕЛИ В СИБИРСКОЙ ССЫЛКЕ И ИХ ЗНАЧЕНИЕ В РАЗВИТИИ ЛИТЕРАТУРЫ СИБИРИ ( XVI- XVIII вв.)

 

Материалы научно – практической конференции “Литературное наследие Сибири”.

"РУССКИЕ ПИСАТЕЛИ В СИБИРСКОЙ ССЫЛКЕ И ИХ ЗНАЧЕНИЕ В РАЗВИТИИ ЛИТЕРАТУРЫ СИБИРИ ( XVI- XVIII вв.)" - Дроздов В.Н. - доктор медицинских наук, профессор медицинской академии, заслуженный деятель науки РФ, член Союза писателей России. 

Ссылки в Сибирь широко использовались с начала русской колонизации еще в XVI веке. Основные законоположения, регламентирующие ссылку, определяли обязанности, права, отношения с властями, полицией, населением и между ссыльными, были записаны в огромном количестве инструкций и распоряжений, приравненных к закону, иногда взаимоисключающих друг друга. Впервые закон о ссыльных «Устав о ссыльных» был разработан иркутским губернатором М.М.Сперанским в 1822 гг., и им же редактирован уже позже. Этот устав привел в порядок закон о ссылке и явился составной частью широкой компании государственных преобразований в Сибири, проводимых П.А.Столыпиным в Х IХ-ХХ вв.

Первым ссыльным в Сибирь был Углический вечевой колокол, возвестивший об убийстве малолетнего царевича Дмитрия в Угличе в 1593 году. Борис Годунов был беспощаден с колоколом, жестоко с ним расправился – велел сбросить с колокольни, подвергнуть экзекуции (у него вырвали язык, отрезали ухо, нещадно пороли плетьми) за то, что он своим набатом призывал граждан к возмущению. Весил колокол 19 пудов 20 фунтов и его волоком тянули 500 провинившихся жителей Углича, потом их определили на жительство в Пелым. Ссылка колокола продолжалась 300 лет, и только в 1892 году его возвратили в Углич и как заметил наш знаменитый сибиряк, написавший «Историческое обозрение Сибири», друг М. Сперанского, историк и поэт П.А. Словцов, этот колокол оказался «первым и неумирающим ссыльным, предвозвестив будущую судьбу страны», которая потом была названа «страна исправительница».

Одним из первых людей, сосланных на «исправление «через Сибирь» был славянский (одни историки считают, что он серб, другие – хорват) Юрий Крижанич, писатель и ученый, приехавший в Россию в 1659 году во времена царствования Алексея Михайловича. Юрий Крижанич (1618-1683) родился в Хорватии, окончил Загребскую духовную семинарию, учился в Вене и Болонье. В Риме закончил греческий коллегиум Св. Анастасии. Он полагал, что содружество славянских народов может быть достигнуто под эгидой Русского государства с единой Униатской церковью. В тобольской ссылке находился 15 лет (1661-1676 гг.). Написал книги «Беседа о правительстве» и «По иностранным и русским истокам о России». «Как ни странно, он был обвинен противником православия и целых 15 лет отбывал ссылку в Тобольске. Здесь он собрал обширнейший материал по истории Сибири, ее географии и экономике. Собранные сведения позволили ему написать на латинском языке обстоятельный труд «История Сибири», названный им «Политические думы».

В Тобольске Крижанич встретился с другим ссыльным, талантливым писателем протопопом Аввакумом, автором бессмертного «Жития», самим им написанного. Эти встречи должны были состояться при возвращении Аввакума в Тобольск из Даурской ссылки (1663-1664 гг.). Аввакуму захотелось увидеться с этим человеком. Об этой встрече Крижанич писал: «Аввакум (когда его везли из Даур в Москву) послал за мною и вышел на крыльцо навстречу. Только я хотел на лестницу взойти, как он говорит мне:

– Не подходи, стой там! Признайся, какой ты веры?
– Благослови, отче, – сказал я.
– Не благословляю. Скажи сперва, какой ты веры?
– Отче, честный, – ответил я. – Я верил во все, во что верует святая апостольская, соборная церковь, и иерейское благословение почту за честь. И прошу эту честь оказать мне. Я готов сказать о своей вере архиерею, но не первому встречному, и к тому же еще сомнительной веры…». Разговор Аввакума с Крижаничем дальше не состоялся и на религиозной почве оба стали врагами друг другу.

Несколько слов о «Житии» протопопа Аввакума. Оно было написано уже после его возвращения из сибирской ссылки в 1672-1675 гг. в Пустозерске, в земляном срубе, где и погиб он (сожжен) за «великие на царский двор хулы».

До нас дошло несколько десятков его сочинений, в основном поучительного характера, но чрезвычайно разнообразных жанров: беседа, толкование, послания и записки, повести, в том числе и изумительное «О трех исповедальницах слово плачевное» – своеобразное житие-некролог боярыне Морозовой.

Консервативный во многих пунктах своей идеологии, протопоп в то же время был смелым новатором в литературе. Великолепный язык его произведений не раз служил предметом восхищения И. Тургенева, Л. Толстого, М. Горького, а Ф. Достоевский полагал, что никакой иностранный перевод не в состоянии передать самобытную речь «Жития» протопопа Аввакума Петрова.

Во время позднего феодализма и начального развития капитализма ( XVI- XVII вв.) Тобольск, столица огромного края, простирающегося в просторах Западной, Восточной Сибири и Северного Казахстана был центром культуры на этой территории. Здесь зародилось сибирское книгопечатание, и стали издаваться литературные журналы. Это был в основном, круг «любителей словесности», публиковавших стихи, прозу, публицистику, переводы и т.д. И, прежде всего, следует сказать о журналах «Иртыш, превращающийся в Иппокрену» и «Библиотека ученая, экономическая, нравоучительная, историческая и увлекательная в пользу и удовольствие всякого знания читателей», издававшиеся П. Сумароковым.

С просветительской точки зрения это было наивысшей целью, оказанной редакциями обоих журналов и особенно П. Сумароковым, издателем «Библиотеки». Основные просветительские и воспитательные функции, главным образом, касались трех сторон: «ученых», «нравоучительных», «исторических», публиковались «избранные мысли славнейших писателей» и т.п.

Бесценный вклад в изучение Сибири внес выдающийся русский писатель, крупный философ-материалист и просветитель-демократ Александр Николаевич Радищев, создавший самую революционную книгу XVIII столетия в России «Путешествие из Петербурга в Москву».

30 июня 1790 года А.Н. Радищев был арестован и препровожден в Петропавловскую крепость. Через полтора месяца сенат приговорил «за склонение к возмущению крестьян противу помещиков, войск противу начальства Александра Радищева казнить смертью… посредством отсечения головы». Но царица Екатерина II повелела заменить смертную казнь ссылкой «на десятилетнее безысходное пребывание» в Илимском остроге.

В Тобольск он был доставлен в конце декабря. Жил здесь в течение полугода и хорошо познал сибирское гостеприимство. В начале марта 1791 г. к нему приехала Елизавета Васильевна Рубановская, сестра умершей жены Радищева с двумя его детьми, и здесь навсегда связала с ним судьбу, став его женой и родив ему трех детей.

Полгода пробыл в Тобольске А.Н. Радищев, он надеялся только на продолжение литературной деятельности и публикацию своих произведений. С сентября 1789 г. в Тобольске в типографии купца I-й гильдии и бумажного фабриканта В.Я. Корнильева (деда Д.И. Менделеева) стал печататься журнал «Иртыш, превращающийся в Иппокрену». Но ни в письмах, ни в трактате «Описание Тобольского наместничества» он не упоминает о тобольской печати. Только в одной конспективной записке (без даты) имеется следующее содержание: «Типография. Кожевни. Кирпичные заводы. Образ из Абалака. Аптекарский сад… Пушкин ставит свечку… Сосланные. Монастыри Ивановский, Абалак». Как расшифровывает эту заметку наш современник и исследователь- литературовед В.Утков, Радищев совершил прогулку в известные монастыри перед отъездом из Тобольска в илимскую ссылку. С ним совершил эту прогулку упомянутый Пушкин.

Николай Алексеевич Пушкин – гвардейский офицер был приговорен по официальной версии в подделке штемпелей и ассигнаций к смертной казни, замененной потом ссылкой в Сибирь. За ним последовала в ссылку его жена, урожденная княгиня Волконская.

Среди других ссыльных сопровождать Радищева мог Панкратий Сумароков. Он был лишен чинов и дворянства и сослан в Сибирь за искусно нарисованную в шутку сторублевую ассигнацию, которую без его ведома сбыли купцу. Вместе с П.П. Сумароковым в Тобольске жила его сестра Наталья Сумарокова – одна из первых женщин журналисток. В Тобольске Радищев мог встречаться и с поэтом Николаем Семеновичем Смирновым, постоянным сотрудником «Иртыша». Летом 1785 г. Смирнов по приказу Екатерины II был сдан в состоящие в Тобольске воинские команды солдатом. И.С. Смирнов был сыном крепостного, однако получил хорошее домашнее образование, но продолжать его дальше не смог и пытался бежать за границу, чтобы поступить в университет. Он был схвачен и посажен в тюрьму, а затем отдан в солдаты. Существует предположение, что историю Смирнова А.Н. Радищев описал в главе «Городня» своего «Путешествия из Петербурга в Москву».

Очевидно, был связан А.Н. Радищев и с И.И. Бахтиным. Он не должен был быть неизвестным Радищеву. В биографии Радищева, написанной его сыном Павлом, Бахтин был указан в числе людей, с которыми мог встречаться Александр Николаевич в Тобольске. Яркая и своеобразная фигура тобольского прокурора Ивана Ивановича Бахтина не могла пройти мимо Радищева. Его эпиграммы и оды, напечатанные в «Иртыше» выделялись антикрепостнической направленностью. Здесь же печатались его переводы «Отрывков из разговора господина Вольтера о человеке». Не исключено, что ответ господина Радищева во время проезда его через Тобольск любопытствующему узнать о нем: «Ты хочешь знать кто я? что я? куда я еду? – Я тот же, что и был и буду весь мой век: Не скот, не дерево, не раб, но человек!» – обращен к И.И.Бахтину.

Сразу же после отправки из Тобольска Радищев продолжает дорожный дневник. И снова он пишет о нищете и бедности населения: «Народ в Сибири приветлив. Беден. Ходит в лохмотьях… От Канского до Удинска все мужики бедны, живут худо, промыслов мало и хлеб родится худо».

По прибытии в Иркутск 14 октября 1791 года Радищев пишет, что познакомился он здесь с Г.И. Шелеховым, купцом, который только что вернулся из Охотска, где встречал свои суда, вернувшиеся из Америки.

В первые годы илимской ссылки Радищев проводил длинные дни в обучении детей, занятиях химией, экономикой Сибири, этнографией. В Илимске А.Н. Радищев обучал не только своих детей, но и ребят илимских жителей. Основой обучения он считал наглядность, физическое воспитание, практическую применимость знаний.

17 февраля 1792 года А.Н. Радищев пишет, что «к моим обычным занятиям присоединилось еще одно, зачастую тяжелое, но утешительное в своей основе… Я сделался здешним лекарем и хирургом». Александр Николаевич Радищев первым в Сибири начал делать прививки против оспы. В биографии Радищева, написанной его сыном, сообщается: «Он сам прививал оспу своим детям, рожденным в Сибири, и детям илимских жителей».

В сентябре 1794 года Радищев совершил путешествие до устья реки Илима. Эта поездка дала ему обширный исторический материал. Обработав тобольские материалы из архива, народные песни и предания, полученные в результате путешествия, он заканчивает в конце года замечательное произведение «Слово о Ермаке», в котором подробно описывает поход Ермака и его сподвижников, историю сибирских племен.

В ноябре 1796 года скончалась Екатерина II. Вступивший на престол император Павел I, люто ненавидевший свою мать, после ее смерти отменяет ее решения. 23 ноября он «всемилостивейше» повелевает: «Находящегося в Илимске на житии Александра Радищева оттуда освободить, а жить ему в своих деревнях, предписав начальнику губернии, где он пребывание иметь будет, чтобы наблюдение было за его поведением и перепискою».

В обратный путь А.Н. Радищев ехал через Братск, минуя Иркутск. Снова он ведет «Дневник путешествия из Сибири». Уже первые страницы его полны негодованием о самоуправстве и злоупотреблении царских чиновников и местной администрации. Они более обличительны, чем в «записках» Радищева по пути в Сибирь.

Хорошо изучив Сибирь, А.Н. Радищев предвидел, какие огромные богатства она таит в себе, и писал о ней: «Что за богатый край сия Сибирь, что за мощный край! Потребны еще века, но когда она будет заселена, она предназначена играть большую роль в анналах мира». В дневнике путешествия Радищева из Сибири даются подробные характеристики тех мест, где он останавливался, в том числе и по Омской области.

14 марта 1797 года он остановился в Таре. Здесь встретился с начальником Охотского порта поручиком В.Ф. Ловцовым. В Таре Александр Николаевич задержался на 12 дней вследствие бездорожья и болезни жены. О пребывании Радищева в Таре И.М. Борн, поэт, современник А.Н. Радищева, посетив Сибирь, писал: «Радищев с горестью расстался с илимскими жителями; на возвратном своем пути он остался везде в памяти».

Н.М. ЯДРИНЦЕВ О РОЛИ ОБРАЗОВАНИЯ И ПРОСВЕЩЕНИЯ В РАЗВИТИИ СИБИРИ

 

Материалы научно – практической конференции “Литературное наследие Сибири”.

"Н.М. ЯДРИНЦЕВ О РОЛИ ОБРАЗОВАНИЯ И ПРОСВЕЩЕНИЯ В РАЗВИТИИ СИБИРИ" - Н.И. Чуркина - кандидат педагогических наук, доцент кафедры педагогики Омского государственного педагогического университета.

Н.М. Ядринцев, как идеолог областничества видел будущее Сибири в развитии нескольких областей жизни: промышленности, торговли и просвещения. Только эти составляющие, по его мнению, могли позволить Сибири покончить с позорным статусом колонии и стать полноценной частью России. На протяжении всей жизни Ядринцев активно способствовал просвещению своей малой родины. Можно выделить несколько составляющих этой деятельности.

Во-первых, написание научных и научно-публицистических работ, поднимающих проблемы просвещения. В большой части статей он доказывает важность развития научной мысли для освоения новых территорий, грамотного использования природных богатств, например это серия работ «Крестовый поход науки на Восток», «Чем мы покорим Среднюю Азию?», «Цивилизация и Восток». Еще одна важная идея этой серии заключается в использовании в качестве учителей в инородческих училищах образованных местных жителей. «Миссиею этих же образованных инородцев будет основание школ, так как в них легче и с меньшим предубеждением пойдут азиатцы… Знание сделает свое в среде низших азиатских народностей, их миросозерцание изменится при одном прикосновении науки» [1, 136].

Не случайно многие исследователи считают Ядринцева писателем. В своих публицистических работах он часто использует вполне литературные приемы – аналогии, эпитеты. Например, в своей одноименной статье Николай Михайлович вводит меткое понятие - «летучая интеллигенция». Называя так приезжающих за большими заработками, карьерным ростом из Европейской России в Сибирь чиновников, педагогов и других образованных людей. [1, 97] По его мнению, такие мотивы не могут привязать людей к Сибири надолго, не прививают любви к новому месту службы и к ее людям, а значит, скорее, наносят вред, чем пользу. Естественный выход для Сибири это создание образовательных учреждений на ее территории, привлечение к образованию сибирского населения.

Во-вторых, издательская деятельность Н.М. Ядринцева, который уже не только как автор, но и как издатель занимался просвещением сибиряков и привлечением внимания к нуждам Сибири и Азиатского Востока со страниц основанной им газеты «Восточное обозрение», выходящей в Петербурге с 1882 года. Николай Михайлович «привлек к работе в газете видных ученых – востоковедов, …историков Сибири, путешественников, общественных деятелей» [2, 43]. Несмотря на газетный формат, в нем печатались статьи по истории, географии, этнологии, местная хроника. Большой массив материалов был посвящен проблемам развития школьного дела, образования в Сибири.

Третья часть деятельности Н.М. Ядринцева в области просвещения - это его практическое участие в развитии образовательного потенциала Сибири. Почти семидесятилетняя история открытия первого сибирского университета была связана с именами самых влиятельных людей Сибири: Демидова, Сперанского, Капцевича, Цыбульникова, Сибирякова, Казнакова. Но, конечно, большое влияние на этот процесс оказало общественное мнение, подготовленное многолетней пропагандой на страницах сибирской печати, выступлениями перед населением, научной литературой, осуществляемой передовой сибирской интеллигенцией, среди которой особая роль принадлежит Н. М. Ядринцеву.

Можно отметить некоторые самые значительные работы Н.М. Ядринцева, в которых он рассматривает проблему необходимости учреждения сибирского университета. Об этом впервые Ядринцев и его товарищи стали мечтать еще на заседаниях сибирского землячества Петербургского университета. По возвращению в Сибирь на литературном вечере 11 ноября 1864 года в Омске он выступает с речью в поддержку сибирского университета и сибиряков, обучающихся в европейских университетах.

В своем фундаментальном труде «Сибирь как колония» Николай Михайлович большую часть главы «История просвещения в Сибири» посветил подробному изложению долгой истории создания Томского университета. Проследим основные этапы этой истории.

Как только вышли «Предварительные правила народного просвещения» 1803 года, в которых отмечалось, что «в учебных округах учреждаются университеты для преподавания наук в высшей степени», владелец уральских заводов П.Г. Демидов выдвинул Тобольск на роль Сибирских Афин и обратился в Министерство народного просвещения с ходатайством об открытии сибирского университета. Он обещал пожертвовать на устройство университета в Тобольске и Киеве 100 тысяч рублей. Деньги Демидова министерство поместило в рост, но решение об открытии Тобольского университета сочло преждевременным.

Важный вклад в популяризацию идеи создания сибирского университета принадлежит декабристам. На Петровском заводе в Чите декабристы организовали вольный университет, где менее образованные ссыльные слушали лекции своих товарищей по истории, математике, языкам. Университет просуществовал недолго, но известие о нем распространилось по всей Сибири.

На протяжении первой половины XIX века проекты первого сибирского университета продолжали разрабатывать и отправлять в столицу. Наконец, в 1856 году министр просвещения граф Норов в докладе царю высказал предложение о создании первого сибирского университета.

Много дискуссий вызывал вопрос о городе, претендующем на звание университетского. Развернулось нешуточное соревнование сибирских городов, почти все крупные сибирские города находили доводы в свою пользу: Тобольск, Томск, Барнаул, Красноярск, Иркутск, Омск.

Наиболее активную позицию занял Томск, со второй половины XIX века томские купцы стали выступать с предложениями о постройке за свой счет здания для университета. Городской голова, крупный промышленник З.М. Цибульский в своем письме на имя министра просвещения подтвердил решимость томичей в деле создания университета, а от себя лично отправил 100 тысяч рублей.

В 1875 году вопрос о сибирском университете вновь слушался в правительстве, Александр I обещал всесторонне обсудить проект. Непосредственное участие на этом этапе принимает Н.М. Ядринцев, который по поручению губернатора составил доклад, посланный в столицу от Томска. В докладе Ядринцев указывал, что «несмотря на то, что в Сибири имеется 12 средних учебных заведений: 5 гимназий, 3 реальных училища и 4 духовные семинарии, учиться дальше способной молодежи негде. В университетах Москвы, Петербурга, Казани в это время обучалось 289 сибиряков, но, как показывала практика, не многие после окончания дальних университетов возвращались на родину». [2,58] Расходы на создание университета, по мнению Ядринцева, должны были составить 500 тысяч рублей.

Самым серьезным конкурентом Томска был Омск, который по уровню экономического и культурного развития, количеству жителей опережал Томск. 20 января 1876 года на заседании городской Думы рассматривался вопрос об устройстве в Омске университета. Дума постановила: поручить администрации подготовить ходатайство об открытии университета в Омске. [3,58 ]

Назначенная правительством комиссия для определения университетского города привела следующие аргументы в пользу Томска:

1. центральность Томска по отношению к другим городам и местностям Сибири;
2. степень населенности, благоустроенности и благосостояния города;
3. его благоприятные климатические и экономические условия;
4. благоприятные условия для приобретения материалов на постройку здания;
5. наибольшие удобства для доставления медицинскому факультету клинического и анатомического материала;
6. большое число средних учебных заведений;
7. естественные условия города, благоприятствующие его дальнейшему развитию и процветанию, а равно и процветанию университета;
8. выраженное большим числом сибирских городов сочувствие к устройству университета в Томске, а не в Омске. [ 2, 59 ]

Решающее значение имела реальная финансовая поддержка этого вопроса томским купечеством и промышленниками. 16 мая 1878 года последовало повеление царя: «Разрешить учреждение Императорского Сибирского университета в городе Томске с четырьмя факультетами: историко-филологическим; физико-математическим, юридическим и медицинским» [4,41]

В комитет по строительству университета, кроме администрации города, вошли представители общественности, почетным членом совета стал Д.И. Менделеев. На постройку университета было ассигновано 600 тыс. рублей из Государственного казначейства, город выделил безвозмездно 37 десятин земли, поступили крупные частные пожертвования: Цыбульский – 100 тыс., Демидов – 150 тыс., Сибиряков – 110 тыс. Пожертвования шли из всех сибирских городов.

Торжественное открытие университета состоялось 25 мая 1888 года – первоначально с единственным медицинским факультетом. Потребность в высшем образовании была велика – в год открытия образовался конкурс. «Заявлений подали 236, отказано в приеме по разным причинам 162 лицам, зачислено было 72 человека, из них 30 выпускников гимназии, 40 выпускников духовных семинарий» [5,434]. В следующем году было зачислено 123 человека, 1896 году – 171.

Во время первой русской революции (1905-07 гг.) в университет были зачислены 100 девушек в качестве вольнослушательниц. Только в 1917 году были открыты в Томском университете два последних, недостающих факультета. Но это произошло уже после смерти Н.М. Ядринцева.

В 1900 году был создан первый технический вуз на востоке - Томский технологический институт. Его организация была связана с необходимостью подготовки своих квалифицированных кадров для окончания строительства Сибирской железной дороги. Социальный состав студентов технологического института отличался от классического университета: дворяне составляли – 23,2%; духовенства – 3,4%; купечество – 9,7%; мещане – 34%; крестьяне – 22,4%. В университете большинство студентов были выходцами из дворян.

В 1910 году в Томске были открыты Высшие женские курсы - третье учреждение высшего образования, которые современники называли женским университетом. Ректором курсов стал Кащенко Н.Ф., преподавателями профессора университета.

Таким образом, создание в Сибири трех высших учебных заведений отчасти смогло удовлетворить потребность в образовании различных слоев сибирского общества, что предвидел и Н.М. Ядринцев: «Создание в Сибири образованного класса из лиц, преданных своему краю и изучивших свои местные нужды и дело, является желательным и должно рассматриваться как необходимое условие преуспевания окраины. Рост, развитие, богатство и слава колонии лежат в зиждительных и творческих силах сильного общества». [5,661 ]

Примечания:

1. Ядринцев Н.М. Сборник избранных статей, Красноярск, 1919
2. Ляхович Е.С., Ревушкин А.С. Очерк становления первого Сибирского университета – центра науки, образования, культуры, Томск, 1993
3. 1000 знаменательных событий из истории Омска 1716- 1996 гг. Омск, 1998.
4. Зайченко П.А. Томский государственный университет им. В.В. Куйбышева: Очерки по истории первого сибирского университета за 75 лет (1888-1955), Томск, 1960
5. Ядринцев Н.М. Сибирь как колония, Новосибирск, 2001

ОБЛАСТНИЧЕСТВО И ОЧЕРКОВАЯ ПРОЗА ЗАПАДНОЙ СИБИРИ НАЧАЛА ХХ ВЕКА

 

Материалы научно – практической конференции “Литературное наследие Сибири”.

"ОБЛАСТНИЧЕСТВО И ОЧЕРКОВАЯ ПРОЗА ЗАПАДНОЙ СИБИРИ НАЧАЛА ХХ ВЕКА" - Гладкова И.Б. - кандидат филологических наук, доцент, заместитель директора по научно-методической работе Регионального инновационного центра Министерства культуры Омской области.

Геополитические, экономические и социокультурные процессы 80-90-х гг. Х IХ века привели к возрастанию роли культуры регионов, к рассмотрению региона как самостоятельной социально-экономической и этнокультурной единицы. Ф.М. Достоевский рассматривал Сибирь как особую духовную почву, залог будущего возрождения России. Сибирь являлась знаковым, рубежным пространством в его судьбе, местом внутреннего выстраивания, прозрения, преображения, предполагающим предельно активное отношение к нему. Сибирь, с точки зрения Ф.М. Достоевского, - край экстремальных условий, активизирующий созидательную энергию в людях. Человек, оказавшийся здесь, ощущает иную энергетику, мобилизирующую в нем скрытые до времени внутренние резервы. Основными характеристиками культурного пространства Сибири, по мнению Достоевского, являются его многомерность и динамизм. Исследователи творчества писателя не раз отмечали его способность разглядеть в Сибири истоки будущего общенационального единства России.

Эти идеи Достоевского были подхвачены писателями-«областниками», чье литературное творчество было укоренено Сибирью. Заслуга последних состоит в том, что ими было высказано новое слово о Сибири, в основе которого органичность человека взрастившему его пространству, дан взгляд на это пространство изнутри, что способствовало личностному самоопределению сибиряка. Характеризуя Сибирь, «областники» отмечали, что внешне это пространство замкнуто, имеет четкие границы, изнутри же распахнуто, открыто, что помогает человеку, живущему здесь, обрести желаемое спасение, новое бытие. Здесь духовные координаты времени и пространства словно вбирают в себя всю человеческую Вселенную. Кроме того, заслуга «областников» заключалась в том, что в своих трудах они закладывали естественно-почвеннические интенции, выражали свое стремление к доподлинно верному воспроизведению действительности.

Исторически сложилось так, что литературный процесс в Сибири, в отличие от общерусского, осуществлялся в большей мере не дворянской интеллигенцией, представители которой приезжали в этот край из европейской части России, а тем сибирским народом, который порождал местную интеллигенцию в собственной среде.

Жанр очерка становится одним из самых распространенных в творческом наследии авторов-сибиряков. Важное значение в их очерковом наследии приобретает традиция, которая осмысляется как исток, начало, рассматривается ими как естественная опора, основа жизни. Они ощущали себя в роли носителей традиции, ее проводников. Речь идет и о тех национальных традициях, которые укоренили местные жители края, в том числе азиатские народы, издревле обжившие здешние земли, что привносило в содержание очерков некоторую окрашенность, особый колорит. Своим творчеством местные авторы способствовали культурному пробуждению Сибири, руководствуясь высказыванием Н.М. Ядринцева: «Сибирь – страна будущего, страна просыпающихся сил, она чутко начинает прислушиваться к идеям человеческого прогресса. С возрождением отсталого края изменится облик планеты Земля, поднимется общая культура человечества». [1] Этим призывом во многом объясняется патриотическая направленность созданных произведений.

В провинции непосредственная связь традиционных очерковых форм с исторической почвой сравнительно «молодого» края обусловлена стремлением авторов к сохранению его естественно-природного и культурного потенциала. Пространственная отдаленность Сибири от столицы, от мира официальной культуры направляла усилия «местных» писателей к поиску «нового культурного центра», «новой Мекки». Извечная тоска по идеальному выразилась в их представлениях о Сибири как о пространстве, способном воплотить идеал, важно лишь вовремя распознать, оценить и раскрыть потенциальные, скрытые до времени резервы края.

Большинство очерков, написанных на переселенческую тему, характеризовало пространство Сибири как заброшенный и скорбный край. Таким представлялся он ссыльным и каторжным людям. Интерес к освоению и преобразованию Сибири проявляли И.П. Попов, В.Г. Тан (Богораз), С.Я. Елпатьевский, П.Ф. Якубович, поляки Вацлав Серошевский, Феликс Кон. Большинство из них сами были переселенцами. Ими были созданы очерки о невольничьей жизни: «В жертву богам», «Невольнический корабль и сибирский клоповник», «На краю лесов», «Предел скорби», «Странники». В «Очерках забайкальской жизни» А. Сибирякова, «Сибирских очерках» Ф. Толя, «По тюрьмам и этапам» И. Белоконского, «Записках бывшего каторжника» П. Якубовича, «Рассказах о Карийской каторге», «Очерках о Сибири» С. Елпатьевского, созданных в условиях каторжно-заводской жизни, показан быт ссыльных, переселенцев, каторжан. Большая часть из них написана в традициях «нравоописаний». В очерковой прозе Б. Алтайского, М. Орфанова, Г. Вяткина дается авторский взгляд на сибирский топос как на родное, а потому духовно близкое пространство. В ней прослеживается идея пробуждения Сибири в свете традиций народнической литературы.

Герои ряда очерков и рассказов, оказавшись в сложных климатических и бытовых условиях, проявляют свои лучшие человеческие качества. Авторы отмечают, что во многом эти качества сформированы естественно-природным пространством края, которое оказывается более гармоничным, чем окружающая социальная действительность. Примером могут служить художественные очерки и рассказы М.И. Орфанова (Мишла), вошедшие в цикл «В дали» и повествующие о судьбе ссыльных, работающих на золотых приисках. Внимание автора приковывают так называемые «Не наши», странники-старообрядцы, раскольники – люди, способные в условиях неволи сохранять чувство собственного достоинства, сохраняющие ощущение полноты духовной жизни. Следуя художественному опыту «Записок из Мертвого дома» Ф.М. Достоевского и цикла очерков «Из Сибири» А.П. Чехова, Орфанов стремился показать, как внутренние, скрытые до времени силы способны проявиться в условиях невыносимо тяжелого труда, сохранить в человеке человеческое.

О преемственности классических традиций очерковой литературы свидетельствует очерковая повесть П.Ф. Якубовича «В мире отверженных». Автор, вслед за Достоевским, являлся преемником складывающихся процессов философизации очерковой прозы. П.Ф. Якубович исследует влияние отгороженного от окружающего мира пространства каторжного острога на судьбы оказавшихся здесь людей, порой абсолютно безвинных. Опыт собственной судьбы каторжанина позволяет ему видеть ситуацию изнутри, размышлять над проблемами психологии современного ему морально искалеченного каторжанина, прошедшего «школу выживания» в условиях тотальной жестокости и деспотизма. В заключении задается вопросом: не возможны ли подобные межличностные и межсословные конфликты на воле, например, между интеллигенцией и темной народной массой.

Глубоко выстроенная авторами очерковых произведений авторская мысль о востребованности сибиряками просветительских идей задает повествованию высокую нравственную установку на мудрый подход к преображению жизни в Сибири. Наиболее ярко эти идеи прослеживаются в очеркистике и публицистике выпускника Омского кадетского корпуса Г.Н. Потанина, известного путешественника, ученого-натуралиста, историка, этнографа, журналиста и публициста. Мысли о значении человеческого достоинства укрепляются в его сознании в процессе приобщения к творчеству Ф.М. Достоевского. Встреча с Федором Михайловичем Достоевским станет судьбоносной для Потанина.

Идеи «областничества» изначально были заложены в публицистических и очерковых трудах Достоевского. В частности им отмечено, что каждая область страны должна сказать свое слово в государственном строительстве. В то же время он акцентировал внимание не на политике абсолютной самостоятельности областей, в том числе Сибири, а имел в виду непосредственную заботу о судьбе отдаленных от центра территорий со стороны государства.

Глубокие знания в области географии и этнического состава Сибири позволили Потанину разработать теорию о связи процессов формирования духа и тела человека с естественно-географическим ландшафтом.

Г.Н. Потанин высоко оценивал роль местной интеллигенции в крае. В этой связи он писал: «Каждая область должна иметь свою интеллигенцию, которая обязана служить местному населению», что означало, по его мнению, естественное распространение и широкую пропаганду патриотических идей и настроений среди местного сообщества. В одном из своих очерков он высказывал опасения в отношении недооценки роли самого народа в просвещении и творчестве: «Провинциальная интеллигенция, все умственные силы, работающие для огромной территории, на которой раскинута провинция, все выдающиеся умы и специалисты, литераторы, поэты, художники, музыканты, ученые, техники, все деятели науки и изобретатели, - все они сосредоточены на небольшом клочке земли, все сбиты в кучу, разбрасывают свои знания по всей провинции, а сама провинция в этой благородной работе лишена возможности участвовать. Творчество, в искусстве ли, в науке ли, все равно, - самый высокий дар, которым природа облагодетельствовала человека» [2].

На реализацию поставленной цели направлено его публицистическое наследие: статья «Мысли о завоевании Сибири Ермаком», очерк «Полгода в Алтае», посвященный изучению самобытных черт характера сибиряка, статья «О рабочем классе в ближней тайге», посвященная труду промысловиков, рабочих на приисках, серия очерков «Крымские письма сибиряка», «Из записной книжки сибиряка» и другие. Таким образом, Г.Н. Потанин становится одним из инициаторов создания местной очерковой и публицистической мысли, призванной отражать общественные проблемы и выстраивать перспективы развития своего края. Сам он начало роста общественного самосознания сибиряков связывал с публицистикой Н.М. Ядринцева, где впервые прозвучал голос Сибири, обращенный ко всей России.

Этот голос был подхвачен последователями «областников»: И. Ерошиным, Н. Ановым, Н. Феоктистовым, Л. Мартыновым, а также писателями, стоявшими у истоков создания журнала «Сибирские огни»: К. Урмановым, П. Васильевым, Е. Забелиным и другими авторами. В частности ими отмечалось: «Будущее в Сибири определяется: во-первых, огромными естественными возможностями страны, во-вторых, высоким качеством человеческого материала, населяющего Сибирь. Кряжистый, инициативный, предприимчивый сибиряк выгодно отличался от «лапотника» - забитого столетиями, прозябавшего в нужде и гнете российского крестьянина. Качество этого людского материала позволит не только использовать все возможности Сибири, но и устремиться на юг и восток, сливаясь с народами других стран…» [3].

Характеризуя данные установки, можно со всей уверенностью говорить о преемственности областнических идей. Областнические настроения и сегодня находят свое воплощение в поэзии и прозе современных авторов.

Примечания:

1. Ядринцев Н.М. Сибирь как колония в географическом, этнографическом и историческом отношении. – СПб., 1882. – С. 67.
2. Потанин Г.Н. Николай Федорович Костылецкий // На сибирские темы. – СПб., 1905. – С. 226.
3. Сын Гипербореи (Книга о поэте). – Омск, 1997. – С. 71.

КОЛОНИЗАЦИОННЫЙ ПРОЦЕСС И ЕГО СПЕЦИФИКА В ИСТОРИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ Н.М. ЯДРИНЦЕВА

 

Материалы научно – практической конференции “Литературное наследие Сибири”.

"КОЛОНИЗАЦИОННЫЙ ПРОЦЕСС И ЕГО СПЕЦИФИКА В ИСТОРИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ Н.М. ЯДРИНЦЕВА" - М.К. Чуркин - кандидат исторических наук, доцент кафедры отечественной истории Омского государственного педагогического университета.

Литературное и историко-этнографическое наследие Н.М. Ядринцева обширно и многокомпанентно. Общественно-политические отношения в Сибири, проблемы народно-областного начала в русской жизни и истории, судьбы сибирской печати, организация управления и тенденции в развитии просвещения в Зауралье – вот далеко не полный перечень вопросов, ставших предметом специального рассмотрения выдающимся просветителем и публицистом второй половины XIX столетия.

По замечанию большинства современных исследователей главным трудом Н.М. Ядринцева, наиболее полно отразившим его исторические воззрения, стала комплексная монография «Сибирь как колония в географическом, этнографическом и историческом отношении», впервые опубликованная в 1882 г. в ознаменование знакового события – включения Сибири в состав российского государства [1]. По масштабности заявленной проблематики, обширности хронологических и пространственных параметров, труд Ядринцева являлся логическим продолжением традиции написания великих обобщающих историко-этнографических произведений, заложенной в предшествующие эпохи работами Г.Ф. Миллера и П.А. Словцова [2].

Признавая несомненную преемственность подходов к решению историко-краеведческих задач, воспринятую Н.М. Ядринцевым у своих предшественников, нельзя не обратить внимание на то обстоятельство, что различные аспекты региональной истории в работе «Сибирь как колония» представлены им в принципиально ином методологическом ключе. В основе монографического исследования автора лежит плодотворная идея о колонизации, как главном факторе российского исторического процесса, уже озвученная в трудах С.М. Соловьева и лекционном курсе В.О. Ключевского [3]. Тем самым, события, разворачивающиеся в границах зауральского пространства в период с конца XVI и до второй половины XIX вв. логично вписываются в канву российского общеисторического процесса.

К разряду нововведений, привнесенных Н.М. Ядринцевым в практику написания обобщающих исторических сочинений, следует отнести предпринятый исследователем опыт выявления приоритетных факторов, определивших векторы развития различных регионов Зауралья. В числе таковых Ядринцев особо выделял природно-географические обстоятельства колонизуемых районов Западной и Восточной Сибири. Традиция, в соответствии с которой исследованию социально-экономических явлений в Сибири предшествовала подробная характеристика ее естественно-географических условий, сложилась достаточно давно. Однако продолжительный период времени оценка природных компонентов сибирского месторазвития являлась прерогативой естествоиспытателей и путешественников (И.Г. Гмелин, К.И. Максимович, А.Ф. Миддендорф) [4]. Со второй половины XIX в. к изучению природных условий колонизуемых территорий Сибири активно приступили представители историко-этнографической области знания. Значимым событием в исследовании роли природно-географического фактора в освоении региона и закреплении в нем гражданского населения, стал фундаментальный труд Н.М. Ядринцева, в котором содержался обстоятельный анализ географических и климатических условий, вовлеченных в колонизационный оборот территорий восточной окраины России. Симптоматично, что подход к исследованию естественно-географической среды Зауралья в единстве с происходящими там историческими процессами, разработанный Ядринцевым, определил структуру созданных во второй половине XIX – начале XX вв. специальных работ по сибирской проблематике, в которых экономические, социально-политические и психологические аспекты колонизационного освоения сибирских земель рассматривались в контексте природной специфики региона.

Особое место в работе Н.М. Ядринцева занимает вопрос о соотношении движущих сил в колонизационном действе и многофакторности народных миграций. По убеждению исследователя «…Сибирь по преимуществу продукт вольно-народной колонизации, которую впоследствии государство утилизировало и регламентировало» [5]. Тем не менее, Н.М. Ядринцев не умалял значения других видов колонизационного процесса, подчеркивая, что параллельно вольно-народным движениям существовали военные, казенные, промышленные и торговые траектории заселения региона. Отмечая значимость нерегламентированных миграций в русской народной жизни, характеризуя Сибирь, как привлекательное пространство для беглого и «гулящего» люда, Н.М. Ядринцев интуитивно предположил, что экономические и политические обстоятельства в миграционных побуждениях русского населения не являются исчерпывающими. Изучение культурно-бытовых особенностей населения Сибири с учетом времени оседания в регионе, обстоятельств этнографического смешения мигрантов с коренным населением привело Ядринцева и ряд его единомышленников [6] к мысли о складывании в специфических естественно-географических и исторических условиях Зауралья новой разновидности русского народа – «…европейско-сибирского или великорусского инородческого типа» [7]. Детальные описания сибиряка-старожила, как представителя субэтнической группы в составе великорусского суперэтноса, отличавшегося от русского крестьянина большей предприимчивостью, энергичностью, развитостью в умственном и нравственном отношении, открывали широчайшие возможности для научной дискуссии. Поэтому не случайно, что на рубеже XIX – XX столетий, в определении причин народных переселений, характеристики особенностей взаимоотношений внутри сибирского социума, историки пристальное внимание стали уделять социально-психологическим обстоятельствам данных процессов [8].

Наиважнейшим вопросом, рассматриваемым Н.М. Ядринцевым в рамках изучения колонизационных мероприятий является проблема жизнеспособности сибирского общества и условий, в которых происходило становление общественных отношений в регионе. Перу Ядринцева принадлежит тезис о зачаточном состоянии общественных и умственных интересов в местных условиях, равнодушии к образованию, примитивности литературных и эстетических потребностей [9]. Размышляя о причинах подобного состояния дел, автор предлагает собственную оригинальную концепцию. С точки зрения Н.М. Ядринцева, сибирские пространства в течение продолжительного исторического отрезка являлись объектом узкокорыстных государственных интересов. Власти в хронологических границах XVI-XIX вв. видели в регионе только источник пополнения государственной казны или возможность урегулирования социальных проблем в европейской части страны. В качестве такого элемента первоначально использовалась «мягкая рухлядь» (пушнина), приносящая баснословные доходы, в XVII – первой половине XIX вв. Сибирь эксплуатировалась как резервуар для содержания асоциальных элементов (ссылка и каторга), со второй половины XIX в. приоритетное место в колонизационной программе заняло тотальное земледельческое освоение региона. Отсутствие четкой и целенаправленной политической программы по планомерному включению Сибири в канву российской государственности, противоречивость и непоследовательность центральных властей в решении актуальных вопросов обустройства населения, географическая отдаленность восточной окраины и недостаток квалифицированных административных кадров на местах привели к серьезным социально-экономическим диспропорциям в развитии края, нравственному «оцепенению» общества.

Оценивая результаты прошлого и прогнозируя будущее сибирского региона Н.М. Ядринцев высказал весьма существенные соображения, являющиеся актуальными и для современного этапа развития исторической науки. С позиций исследователя, миграционные перемещения на северо-восток и восток продемонстрировали мощный колонизационный потенциал русского народонаселения. Превращение Сибири во второй половине XIX в. в земледельческую колонию России, предоставляло ей огромные преимущества, в том числе и с точки зрения большей внутренней свободы и самостоятельности колонизационного элемента. Опираясь на выводы крупнейших специалистов в области колонизационной теории В. Рошера и А.Леруа-Болье, Н.М. Ядринцев полагал, что единственный и наиболее перспективный путь внутренней колонии – «…превращение ее в самостоятельную отрасль метрополии» [10]. К сожалению, данный вывод был превратно понят современниками и интерпретирован как попытка политического обособления Сибири от России.

Подводя общий итог, отметим, что по прошествии более чем столетия после выхода книги Н.М. Ядринцева, она по-прежнему остается ценным историческим источником, содержащим обширный фактический и аналитический материал о сибирском прошлом, а колонизационная концепция, представленная в работе – необходимым инструментарием для специалистов в области отечественной истории.


Примечания:


1. Ядринцев Н.М. Сибирь как колония в географическом, этнографическом и историческом отношении. Новосибирск, 2003.
2. Миллер Г.Ф. Описание сибирского царства. М., 1998; Словцов П.А. Историческое обозрение Сибири. Новосибирск, 1995.
3. Соловьев С.М. Сочинения. Кн.1. Т.1- 2. М., 1988; Ключевский В.О. Курс русской истории. Т.1. М., 1987.
4. См. о И.Г. Гмелине, К.И. Максимовиче: Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. М., 1993. Т.1. Кн.1. С.31; Миддендорф А.Ф. Север и восток Сибири в естественно-историческом отношении. Отдел III. Климат Сибири. СПб., 1862.
5. Ядринцев Н.М. Указ. соч. С.163.
6. См. Потанин Г.Н. Климат и люди Сибири // Томские губернские ведомости. 1859. № 83; Щапов А.П. Историко-географические и этнографические заметки о сибирском населении // Известия ЗСОИРГО. 1872. Т.3.
7. Ядринцев Н.М. Указ. соч. С. 93-94.
8. См. Гурвич И.А. Переселение крестьян в Сибирь. СПб., 1888. С.56-59; Исаев А.А. Переселения в русском народном хозяйстве. СПб., 1891. С. 6.
9. Ядринцев Н.М. Указ. соч. С. 446-447.
10. Там же. С. 495.