Omsk state Dostoyevsky literature museum

Ауслендер Сергей Абрамович

«Был свидетелем событий самых необычайных…»

Сергей Абрамович Ауслендер (18 (30) сентября 1886, Санкт-Петербург — 11 декабря 1937, Москва) — русский советский писатель, драматург, литературный и театральный критик.

Родился в купеческо-дворянской семье. Отец - Абрам Яковлевич Ауслендер - был родом из еврейской купеческой семьи и народовольцем, умер в ссылке в Сибири вскоре после рождения сына. По материнской линии предки C. А. Ауслендера были из старинного ярославского дворянского рода, мать приходилась сестрой известному поэту М. А. Кузмину, которого справедливо можно причислить к литературным учителям Ауслендера.

Двадцатилетний Сергей Ауслендер достаточно быстро вошел в круг петербургской литературной элиты. Дебютировал в печати в 1905 году Начинающий литератор регулярно посещал «Башню» Вяч. Иванова, сотрудничал в журнале «Золотое руно». Печатался в «Москве», «Весах», «Аполлоне» и других столичных журналах. Автор рассказов, повести «У фабрики», романа «Последний спутник» (Москва, 1913), пьес «Ставка князя Матвея», «Изумрудный паучок», книг «Золотые яблоки» и «Петербургские апокрифы». 

«Туфелька Нелидовой» (Таинственная история) - читать   

В годы Первой мировой войны С. Ауслендер пишет статьи и рассказы о страшной международной бойне, работает по линии «Всероссийского Земского Союза» (вероятнее всего, в летучке одного из многочисленных врачебно-питательных пунктов). Вскоре после Октябрьской революции возвращается в Москву, а в 1918 году писатель бежит из столицы сначала в Екатеринбург, затем — в Омск, где с 28 ноября 1918 года Ауслендер стал печататься в газете «Сибирская речь».

В Омске при Колчаке Ауслендер продолжал заниматься «привычными» литературными делами. В «Сибирской речи» были напечатаны 19 глав его романа «Видения жизни», несколько рассказов и десятки очерков и корреспонденций, отчеты о поездках на фронт с Колчаком.

Современники утверждали: «Сергей Абрамович, близко стоявший к окружению Верховного правителя, знал о нем больше других — и хорошего и плохого. Злые языки уверяли, что все выступления за Колчака в печати писал не кто иной, как Сергей Абрамович. Именно за хороший, патриотический стиль адмирал наградил его собольей шубой со своего плеча!».

Белому делу Ауслендер служил вплоть до падения колчаковского Омска. Перед самым вступлением красных в Омск Ауслендер смог бежать из города. О жизни Ауслендера в следующие три года не известно почти ничего достоверного. Сам же писатель о своих занятиях тех лет писал: «Переменив много профессий, в 1920 году натолкнулся на работу с ребятами. Вдруг оказалось, что дело это для меня интересное, близкое, нужное. Два года служил рядовым воспитателем в детских домах. В далеком сибирском селе (200 верст от города и железной дороги) познал огромный энтузиазм строительства, созидания новой жизни».

В 1922 году Сергей Ауслендер вернулся в Москву, работал в театре для детей, писал дет­ские книжки, участвовал в литературных кружках. Работа по созданию ТЮЗов, гастроли с МТЮЗ по стране — от Минска до Баку — вот главное дело Ауслендера в эти годы, но в 1937-м наступила вполне ожидаемая развязка: арест, приговор 9 декабря и расстрел 11 декабря. Советское правительство не забыло о его службе в белом Омске и создании в 1919 году первой биографии «Адмирал Колчак», в которой он восторженно писал: «Адмирал! О нем ходят уже легенды… Жизнь его, наполненная сраженьями и упорными трудами, жизнь моряка и реформатора русского флота, становится достоянием истории».


С. Ауслендер "Адмирал Колчак" изображение 1
С. Ауслендер "Адмирал Колчак" изображение 2
С. Ауслендер "Адмирал Колчак" изображение 3
С. Ауслендер "Адмирал Колчак" изображение 4

 

< вернуться назад

Литературный архив Евгения Забелина


Литературный архив Евгения Забелина

ГОЛОС ПОЭТА ПРОТИВ ВОЙНЫ

« Вечерний Омск » уже рассказывал об этом стихотворении Евгения Забелина (№34, 10 февраля 1986г.). Одно из первых антифашистских произведений омских поэтов, оно было написано в 1936 году и до сих пор нигде не публиковалось. Обнаружить его удалось в центральном государственном архиве литературы и искусства (ЦГАЛИ) – в фонде редакции журнала «Октябрь», куда Забелин, по-видимому, прислал (или привез) его из Вологды, где он жил с начала 1936 года, работал в редакции одной из вологодских газет.
Стихотворению было предпослано несколько строк из газетной информации – они объясняли его название. В архивном списке указана и дата – «июнь 1936 г .», правда, неизвестно, было ли стихотворение написано тогда или это время его отправления в журнал.
Конечно, сейчас кое-что в стихотворении Забелина может показаться наивным, но в целом этот приговор фашизму подтвердило время.

Евгений Забелин
ОН ГОВОРИТ

Площади в небо рекламы вбили,
К рельсам трамвайным прильнув
разбег,
И проплывают автомобили
К устью асфальтовых, плавных рек
Шелковый веер витрин раскинув,
Стынет бессонница магазинов.
Арки сдвигая наперевес,
Ротой солдат маршируют зданья...
Берлин когтистый и черный крест
Ставит над жизнью твоей, Германия.
Джаз надорвал литавры навзрыд.
Гибкий смычок со струной целуется...
Окрик ударил хлыстом по улице:
- Он говорит!
- Он говорит!
Хмелем намокшие губы вытерла,
Съежилась улица, и у стен.
Кверху карабкаясь, голос Гитлера
Хрипло вцепился в стволы антенн.
Ветром рванувшись, прошла тревога
На перекрестках среди дорог,
Сам полицейский, взглянувший строго,
Пальцы подносит под козырек:
- Речь произносит германский бог!..
Слушайте, слушайте, немцы, бога!
Схлынул расплеснутых толп прилив,
Автомобили стоят, застыв,
Руки по швам, навытяжку встала
Остановившаяся страна,
Чтоб, затаив дыханье, молчала
Самая прочная тишина.
Над тишиной, занывшей ранами,
Сжал костыли слепой инвалид...
Радиотрубы гремят органами:
- Он говорит!
- Он говорит!
Кружатся листья, слетаясь птицами,
И за шпионом следит шпион,
Искоса смотрят со всех сторон,
Зорко прищурясь, глаза полиции.
Мысли, прохожий, скрывай и прячь…
Герб прогибается тенью коршуна...
Над головой, под затылок скошенной,
Крутит усы господин палач.
И топора ледяная лапа
Жилы на шее грызет взасос:
Лязгают двери, идет допрос,
Скалится пулями ночь гестапо.
Вздрогнув ресницами впалых век,
Приподнимается человек,
Сбитый тупым кулаком приклада.
Шепчут окраины:
- Товарищ наш,
Ты не заплачешь и не продашь,
Ты не опустишь под пыткой взгляда...
Сонных дубинок взлетает свист,
Кожа у плеч налипает в клочьях,
Болью сочится...
- Ну, коммунист,
Так и не скажешь имен рабочих,
Тех, кто еще не попал в тюрьму?
...Агент склоняется к изголовью:
- Может!. припомнишь?..—в лицо ему
Брошен плевок, накипевший кровью.
Смятым окурком дымит патрон...
Нет, он не выдал, в упор
расстрелянный
Он, передавший пароль «Рот фронт!»
Отнятой жизни, стране и Тельману.
...Лоснится каменный холод плит
У одиночек и смертных камер,
И караул в коридорах замер:
- Он говорит!
- Он говорит!
Траурный вымпел фашистских знаков
Скорчился дрожью кривых когтей.
Здесь, за решеткой концлагерей,
В смрадной, сырой темноте бараков,
Спины подставивших под удар
Затхлых дождей, болотного гноя, —
Всех заключенных с костлявых нар
Гонят к порогам пинки конвоя.
- Смир-рно собаки! Постройтесь
в ряд!
Не шевелиться! Вставать без шума!
Нечего, сволочь, смотреть угрюмо!..
Пусть арестантский ночной парад
В грохоте лагерных барабанов
Бравой шеренгой покажет вид...
Стойте сквозь плесень гнилых туманов!
Он говорит!
Он говорит!
Словно нависнувшие утесы,
Гулко вздымаются броненосцы,
Жабрами мины торчат у дна —
Мертвые рыбы стальной окраски,
Череп проносят а железной каске —
Молча, разведкой ползет война.
В мглистых полях у могил горбатых,
Ей отдавая в пути салют,
Танки в гремучих тяжелых латах,
В грузных доспехах идут, идут...
Держат прицел пулеметных взглядов.
Пыльная мечется круговерть...
Вновь по стаканам своих снарядов
Взрывчатый пунш разливает смерть.
Залп загорится свинцовой жженкой,
Брызнет лучами шрапнельных звезд,
И, захмелев, над крутой воронкой
Дула орудий поднимут тост.
Ждут истребители по ангарам,
Каждый стервятником зоб раздув,
В клекоте птичьем, в размахе яром
Дышат бензиновым перегаром,
Чистят крылом ястребиный клюв.
В колбы отцеженный мутной пеной,
Дремлет змеиным кольцом иприт...
Перед Варшавой и перед Веной
Облачный ветер звенит антенной:
- Он говорит!
- Он говорит!
Хмурятся тучи седым надбровьем,
Набожно крестятся топоры...
Жизнь над угрюмым средневековьем
Всходит сквозь сумерки на костры.
Тянется к ней темнота клещами
И вырывает ее язык.
К сердцу и горлу приставлен штык,
Бьется падучим припадком пламя,
Падает пепел сожженных книг.
Пепел летит у дорог бетонных,
Старых казарм каменеет бронь, —
Песни поэтов, мысли ученых
На эшафотах казнит огонь.
Щеки зарницами жгут гримасы...
Ветхий профессор наморщил лоб:
Пробует пристальный микроскоп
Кровь белокурой германской расы.
Чинно нахохлится иезуит,
Формулы ткет... В тишине над ними
Плечи придворный согнул алхимик:
- Он говорит!
- Он говорит!
Но тишина шевельнулась зычная...
Смолкло охрипшее божество.
Мания бешеного величия
Прячется в тусклых глазах его.
И, отвечая затихшей речи
Окриком врубленных в память слов:
- Хайль Гитлер!
- Хайль Гитлер! — рвет и мечет
Хор дрессированных штурмовиков.
Топотом грузным и торопливым
Ринулся город в панельный гам.
Ночь, растекаясь мюнхенским пивом.
Льется по гамбургским кабакам
И выгорает, по флагам рея,
Липы берлинские шевеля...
Высится мрамором Мавзолея
Красная площадь у стен Кремля.
Радиоволны качает мерно
Предрассветная синева:
Со станции имени Коминтерна
Говорит Москва!
Говорит Москва!
Чтобы походной трубой сигнала,
Нас призывая в последний бой,
Полночь над будущим зазвучала, —
К небу взметнет молодой прибой
Музыка «Интернационала»

1936 год.
Публикацию подготовил М. МУДРИК.

НАШ ЗЕМЛЯК

Евгений ЗАБЕЛИН



Имя омского поэта Евгения Забелина (1908—1943) помнят сейчас лишь немногие старожилы нашего города. До обидного редко встречается оно и в специальных литературоведческих изданиях. В старых газетах, на страницах журналов более чем пятидесятилетней давности затерялись его звучные, красочные стихи... А между тем Забелин был талантливым литератором сложной и героической эпохи, яркой индивидуальностью. Близко знавший Забелина известный советский писатель Сергей Марков вспоминает: «В его стихах жила Сибирь со своими свершениями и чаяниями, необъятная страна с ледяными морями, темно-зеленой тайгой и полынными степями. Он воспел приметы нового времени — корабли карской экспедиции, рельсы великого пути, устремившиеся в сторону Туркестана, рудокопов, проникших в недра сибирских гор...»
Уроженец Омска, Забелин начинает свой литературный путь в середине 20-х годов. Благодаря А. Сорокину он входит в круг омских писателей, газета «Рабочий путь» охотно печатает его стихи. Первые публикации восемнадцатилетнего поэта относятся к 1926 году. В основном это гражданская лирика, пронизанная романтическим пафосом созидания. Особенно удаются молодому Забелину сибирские пейзажи и охотничьи эскизы. Привлекает его и «казахская» тема, столь характерная для писателей Западной Сибири. Глаз поэта зорок, краски густы и ярки, образная система изобилует неожиданными метафорами. В ряде произведений Забелина отдаленно звучит есенинская лирическая нота.
В Омске Забелин познакомился и крепко подружился с Павлом Васильевым. Их часто видели вместе на писательских собраниях, в рабочих и студенческих аудиториях. В конце 1928 года оба уезжают в Москву и некоторое время живут в Кунцеве. В жизни Забелина начинается новый этап.
17 февраля 1929 года он сообщает в письме к 3. А. Суворовой: «Пишу из Москвы, которая шумит, звенит и совершенно не похожа на наш тихий, спокойный Омск. Трамваи, автобуы, такси, толпа народу — все это торопится, перегоняет друг друга, и среди этой горячей лихорадочной суматохи, как на экране, мелькает фигура твоего Забелина. Сейчас масса дел — целый день в редакции или в доме Герцена, т. е. в Доме писателей и поэтов, отдыхаю только к ночи, в Кунцево, маленьком городке около Москвы, где временно имею квартиру. Скоро перекочевываю в Москву». Спустя две недели пишет, окрыленный первыми успехами: «Скоро будешь читать в читальне Пушкинской ряд моих стихов в московских журналах и улыбаться «рыжему».
Действительно, имя омича все чаще начинает появляться в столичной периодике («Новый мир», «30 дней», «Красная Нива», газета «Известия».) Пробует себя Забелин и в прозе.
Жизнь в Москве сделала из него профессионального литератора. Работа в газете, поездки по стране в начале 30-х годов имели решающее значение для творческой биографии Забелина. Важнейшими вехами этой биографии стали две крупные поэмы — «Печора» и «Протопоп Аввакум», созданные в годы пребывания на русском Севере. К сожалению, рукописи поэм не сохранились.
Он рано погиб. Но остались стихи, разбросанные, как уже было сказано, в разных периодических изданиях Омска, Москвы, Котласа, Вологды. Только незначительная часть литературного наследия Забелина увидела свет в журнале «Простор» (1968, № 9), в московском и алма-атинском «Дне поэзии» за 1969 год. С. Марков и литературовед Т. Мадзигон вернули имя поэта из небытия. Доброе дело сделала и публикация И. Коровкина в газете «Молодой сибиряк» (1970, 21 марта).
В Государственном архиве Омской области удалось найти рукопись неизвестного стихотворения Забелина «Экспромт на любителя» (1927), посвященного Владимиру Грязнову. Грязнов, тоже молодой омский поэт, был другом Забелина, печатался в «Рабочем пути», активно участвовал в литературной жизни Омска 20-х годов.
Забелинский «Экспромт» — это типичный городской пейзаж. В первой части стихотворения запечатлены эпизоды былых, нередко грозных, наводнений в Омске. Вторая представляет из себя ироническую зарисовку, где молодые поэты изображены в стиле героев не то А. Грина, не то Джозефа Конрада, а город на Иртыше приобретает соответственно черты какого-нибудь романтического Лисса или Зурбагана.
Стихотворение о карской экспедиции также относится к 1927 году. Впервые оно опубликовано в газете «Рабочий путь» под названием «Два сонета», вторично — в московском журнале «30 дней» (1929, № 4) с изменением названия и нескольких строчек. Мы знакомим читателей с журнальным вариантом.
При жизни Евгений Забелин не издал ни одной своей книги. Но как знать — может быть, найдутся еще произведения поэта, и тогда такое издание станет возможным!.. Очень хочется верить, что «рукописи не горят».
С. ПОВАРЦОВ.

ЕВГЕНИЙ ЗАБЕЛИН

Экспромт на любителя
В. Грязнову.
I
Дрогнул лед, чтоб ночь легла без сил.
Этой ночью сумрак хлынул ливнем.
И не он ли холодом предзимним
Молчаливый город затопил.
Здесь смотрел бессонницами ты,
Сжав руками шаткие перила,
Как предсмертной судоргой сводило
Эти захолустные мосты.
Берега сворачивал прибой,
И, сбивая с крепкого причала,
На панельной палубе качало
Тех, кто шел упрямо за тобой.
На углу курили не спеша,
Но казалось пьяным от куренья,
Что тяжелой кровью наводненья
Набухают жилы Иртыша.
С пристаней кричали моряки
Голосами, хриплыми от ветра,
Что опять сегодня на полметра
Поднимался уровень реки.

II.
Мы глядели в отблески витрин
Мичманами северного порта,
Как струилась выставка «Акорта»
Наливными радугами вин.
Я вздохнул, нащупав четвертак
В глубине широкого кармана. —
Слушай, «Джо», приятно из стакана,
Кончив рейс, попробовать коньяк!
«Джо» ответил: «Бросьте, «мистер Грэй»,
С вами не дотащишься до дому.
Разве мало выпитого рому
В кабачке «Утопших Лебедей»!
Будет лучше, если женихи
Постоят с минуту перед трестом,
Выбирая радостным невестам
Дорогие, тонкие духи!»
* * *
Таи чудили выдумками слов
В полумраке уличных расщелин
Одинокий, сумрачный Забелин
И хмельной, лирический Грязнов.
1927

Карская экспедиция
Там, где былым поморам и бродягам
Рвал в клочья жизнь предсумрачный туман,
Под молодым, ширококрылым флагом
Ведем судов советский караван...
Торговый флот приплывших англичан
За северным дымит архипелагом,
И якоря качаются над лагом,
И рубежом ложится океан.
Звенит норд-ост в тяжелом Карском море,
Сплетая дни в мозолистый канат.
Далекое тускнеет плоскогорье,
Ржавеет обескровленный закат...
Всплывают льды... Увидим берег вскоре,
Там вьется мох кудрями медвежат.
Морщинами избороздившись, пена
Швыряется расхлестнутой волной...
Мы груз везем из Омска для обмена
На новый груз — свинцовый и стальной.
Кругом безлюдь, но за Обской губой,
Где вздрагивает струнная антенна,
Упруго, полусонно, вдохновенно
Под древний ритм качается прибой.
Земля блестит оленьей, мягкой шкурой,
Покинули становье остяки,
Трава склонилась проседью понурой...
Страна моя! Понятны и близки
Твоя тайга под хвоей черно-бурой,
Озерные твои солончаки.
1927

КАРУСЕЛЬ
В вихре песен, топота и свиста,
Разжигая радугу в крови,
Полетели пальцы гармониста, Засвистели, словно соловьи.
Бухлый бубен бьется от припадка.
Бурной брагой сбрызгивая хмель,
Снова волос обдувает сладко
Сарафанным ветром карусель.
Вот в степном, приученном разгоне,
Разблестевшись гривой впереди,
Понеслись разлетистые кони,
А за ними — синие ладьи.
Нужно замусляканным и пьяным
В сердце смыть наруганную грязь...
Заструилась золотом румяным
Круговая наша коновязь.
Эй-да! Эй-й! Бери сарынь на кичку!
Жги и бей! Спускай ладьи на дно!
Мы летим под бабью перекличку
Деревянной конницей Махно.
Полыхает розовое пламя,
Рыжий ветер гонится за мной...
Стелет бубен под ноги коврами
Солнечную удаль плясовой.
Пальцы льются, пальцы рвутся чаще,
Крутоверть закруживает вскачь...
Чем потушишь заревом горящий,
Чем зальешь сгорающий кумач?
Парусом из порванного шелка,
Промелькнув с разбега напрорез,
Карусель причалив ненадолго,
Я с седла раскрашенного слез.
Услыхал за тишиною темной,
В предвечерний город уходя,—
Вновь запел стеклярус неуемный Прозвенью горячего дождя.
Все цвела гармонь у гармониста,
Все звала до дальних берегов
В вихре песен, топота и свиста,
В вихре красных, голубых платков.
1926

ДВА СОНЕТА

I
На рубеже предсумрачной пустыни
Рвет в клочья зыбь
скитальческий норд-вест.
Уже покрыл осенний блеклый иней
У шлюпки — борт, у гибкой мачты—шест.

Намокшим неводом,
над полднем диких мест
Повис туман. Но этот ветер синий,
Как моль меха в разостланной пушнине,
Он также нам ладони рук разъест.

Опять плывем в тяжелом Карском море, Вплетая дни в мозолистый канат.
Далекое тускнеет плоскогорье,

Ржавеет обескровленный закат...
Всплывают льды... Увидим берег вскоре,
Там вьется мех кудрями медвежат.

II
Морщинами избороздившись, пена Швыряется расхлестанной волной.
Мы груз везли из Омска для обмена
На новый груз — свинцовый и стальной. Кругом безлюдье. За Обской губой,
Где вздрагивает струнная антенна,
Упруго, полусонно, вдохновенно
Под древний ритм качается прибой.
Земля легла оленьей мягкой шкурой,
Покинули становье остяки,
Трава склонилась проседью понурой... Страна моя! Понятны и близки
Твоя тайга под хвоей черно-бурой, Озерные твои солончаки.
1927

МОРОЗНАЯ ЗАРЯ
Посвящаю Вас. Квитко
Там, где снова утренники звонче
Сердце заговаривают мне,
Хорошо бы броситься за гончей
На степном, на буйном скакуне.
Крепнет бег гнедого иноходца...
Уходя в свои березняки,
Белоусый заяц захлебнется
От визгливой боли и тоски.
Грудь ветрам невзнузданным открыта,
И срослась с поводьями рука,
Раззвенелись блесклые копыта,
Разбивая лед солончака.
Разбудив сутулую поляну,
Посреди бестрепетного сна
Я сниму винтовку и привстану,
Поднимусь под свист на стремена.
Пред глазами дуло наготове,
И в упор, наводится прицел —
Чтоб снега румянились от крови,
Чтобы снег на них порозовел.
Перелеску голосами меди
И тебе, морозная заря,
О лихой охотничьей победе
Пропоют седые егеря.
Этот день, дремучий и горячий,
Тихий свет окутал в полумрак.
Пусть, дрожа от яростной удачи,
Льется лай всклокоченных собак.
Будем завтра помнить о вчерашнем…
Огневыми брызгами костра
Загорятся в сумраке домашнем
Молодые наши вечера.
Ночь войдет в покинутое зало,
На мехах, разостланных ковром,
На резьбе старинного кинжала
Лунный иней ляжет серебром.
Там, где снег и утренники звонче
Сердце заговаривают мне,
Хорошо бы броситься за гончей
На степном, на буйном скакуне.
1927

ОСНОВАНИЕ ОМСКА
Сданы в архив минувшие века,
И об отцах не вспоминают дети...
Пусть город мой из сумрака столетий
Своим быльем томит сибиряка.
Плененному служилыми людьми,
Среди степей широкогрудых сразу
Ему пришлось по царскому указу
Встать крепостью над берегом Оми.
В июле рдел медовым зноем склон,
Зимой лежал под молчаливым снегом,
Но вдаль глядел, грозившую набегом,
Бессонными глазами бастион.
Тревожно надрывалось сквозь туман
Горнистов металлическое пенье;
Не раз сжигал глухое поселенье
Огнем вражды джунгарский дикий хан.
Где пушки сторожили тишину,
Где осыпалась ржавчина бурьяна,
Ботфортами гвардейского улана
Гагарин перетаптывал страну.
Наместником, поставленным Петром,
Сгибал стрелу кочевничьей отваги,
Чтоб на литых колесах колымаги
Разблескивались шины серебром,
Таежную взбуянил глухомань.
Айрат в дома, закованные в камень,
Морозными, седыми соболями
Носил к нему смирившуюся дань.
Все ж темен путь у княжеской судьбы.
Князь был в Москве,
хмельной от ассамблеи,
За воровские, лютые затеи
Нещадно бит и вздернут на дыбы. ...
Здесь крепостной перегибался ров —
Теперь река зализывает кручи,
И памятью, тяжелой и дремучей,
Обвеяны рассказы стариков...
Качаясь, выплывают облака,
Сгорает день за предосенним садом...
Пергаментным, истлевшим листопадом
Отшелестели прошлые века.
1927

НОВАЯ ЖИЗНЬ
Тают вечереющие дали
Дымом отгоревшего костра.
Чернозем судьбы перепахали
На посевах наши трактора.

В гроздья электрического света
Пламя переплавило лучи,
И на шумных сходках сельсовета
Говорят о книгах избачи.

По степям завьюженного края
Старожилы из сибирских сел
Хмурят бровь, о старом вспоминая,
И поет о новом комсомол.

Знаю я, у многих не в загоне,
А в чести шальная старина.
Словно накипь в мутном самогоне,
Пьяный быт не выкипел до дна.

Он еще таится по раздолью.
И недаром сумрачный селькор
Выметает с горечью и болью
Из него невыметенный сор.

Все же здесь бревенчатые стены
В полутьме навесов и дворов
Вскоре вскинут мачтами антенны
И протянут снасти проводов.

Будут плыть ритмические волны
Там, где лед звенит на берегу
И седые полночи безмолвно
Сторожат затихшую тайгу.

В ней старух запугивали черти —
В ней теперь деревни наяву
По ночам на радиоконцерте
Слушают далекую Москву.

Потускнев в предутреннем тумане,
Разлеглись сугробы без границ.
Через них летят аэросани
Вереницей перелетных птиц.

Вновь отрядом, крепким да веселым,
Голубой утаптывая снег,
Молодые лыжники по селам
Начинают звездный свой пробег.

Снежный путь мерцает перед нами...
Ты усталость сдерживай в груди!
Жизнь идет упрямыми шагами,
Оставляя слабых позади.

Жизнь идет в Республике Советов,
Чтобы с песней строить города,
Голоса лирических поэтов
Заглушая голосом труда.

Не забудут прошлого потомки,
Сыновьям передадут они
Эти дни неповторимой ломки
И стальные творческие дни.

Вечереют тающие дали,
Отблеск зорь — как полымя костра...
Чернозем судьбы перепахали
На посевах наши трактора.
1928

ОСЕННЯЯ ОХОТА
В огне вечернего покоя
Горят костры березняков,
Шуршит раскинутая хвоя,
И дышит запах перегноя
Сентябрьской сыростью грибов.

Под всплеск морщинистого бора
Бреду с собакой не спеша.
Здесь заповедные озера
Плетут над просинью простора
Седые струны камыша.

Рука склоняется, сжимая
Резные, гибкие курки.
Дрожит осока неживая,
И в дебрях пасмурного края
Покорно плачут кулики.

Дымится выстрелом охота.
Мне сердце кровью обожгло...
Чирок не кончил перелета,
Он с криком падает в болото
На перебитое крыло.

Степной ковыль былинным складом
Ведет узорчатый рассказ,
Но, застывая под прикладом,
В мои глаза тяжелым взглядом
Косится смерть из птичьих глаз.

Сквозь шелест солнечного шелка
Ложится путь горячий наш,
С его скитальчеством надолго
Сдружились зоркая двустволка
И закадычный патронташ.

Закат, спускаясь над осиной
Осенним заревом листвы,
Лучится зыбкой паутиной,
И в небе клекот журавлиный
Звенит размахом тетевы.
1928

КОНЕЦ НАВИГАЦИИ
Заря кидает отблеск зоркий
Прозрачным неводом ко дну,
Но дрожь стремительной моторки
Здесь не разбудит тишину.

Под плавный всплеск и крик матросов
Буксиры выстроились в ряд,
Волной не пенятся колеса,
Гудки застывшие молчат.

Где якорей тяжелый скрежет
С утра греметь не устает,
Там ледокол упрямо режет
Морозом выкованный лед.

Дождливой зыбью непогоды
Намокла даль осенних дней,
И белой стаей пароходы
Встают у зимних пристаней.

Их обступает берег узкий,
Им в рейс до мая не уйти...
Горит горячий шум разгрузки
На баржах «Северморпути».

Сквозь шторм работ,
Стальной и громкий,
Румяной свежестью дыша,
Свой парус к вечеру на Омке
Спускает ветер с Иртыша.

Уснули сгорбленные лодки,
Легли причалом под откос,
И звонко стройные лебедки
Струной вытягивают трос.

Тускнеет оттепель туманов,
Дымится в тучах темнота
Над этим карским караваном
Вблизи Железного моста.

Все ярче в холоде угрюмом,
В просторах полночи речной
Товар, раскинувшись по трюмам,
Цветет заморской пестротой.

И до рассвета перед нами,
Качаясь в сумерках одни,
С судов зелеными глазами
Глядят дозорные огни.
1928

МОРОЗ
Здесь жизнь без смеха, смерть без слез,
Здесь в ветре бешенство шаманье...
Цветет вокруг луны мороз
Кольцом венчального сиянья.

Простор, зарытый в жемчуга,
Звенит серебряным осколком.
И холод в мертвые снега
Бредет, оскаливаясь волком.

Колдуют вздыбленные льды,
Ворожит изморозью иней —
Зверей голодные следы
Насторожились на равнине.

Их чуткий путь узлами лег,
И, славя северный обычай,
Выходит полночь из берлог
За окровавленной добычей.
1928

НАРЫМСКИЕ РЫБАКИ
Засыпает черная вода,
Тает полдень отблеском горячим,
На шестах темнеют невода,
Развернувшись промыслом рыбачьим.
Пряный вечер просинь полумглы
В камыши курчавые забросил,
Крепкий запах пота и смолы
Уплывает в сумерки от весел.
Шепот волн укачивает мель,
Здесь опять в песчаном полусвете
По затону смуглая артель
В этот час растягивает сети.
И встают, раскинувшись, они,
Чтоб в сквозной, намокшей паутине
Дорогая россыпь чешуи
Загоралась в зарослях и тине.
Тихо тени вышли из-за гор,
Ночь росой дымится за полями,
Но в траве разложенный костер Подымает шелковое пламя.
Птичий крик тревожит тишину
Над речным, над медленным теченьем,
Наш огонь кидается ко дну
И червонным тонет отраженьем.
Молчаливей к берегу греби,
Зорче правь в скуластой плоскодонке
Разметался зыбью на Оби
Рыбий всплеск,
Стремительный и звонкий.
Тяжела предутренняя сеть,
Мы ее вытягиваем снова,
Снова будет биться и блестеть
Серебро богатого улова.
В молодом скитальчестве ветров
Из приплывшей выгрузим посуды
Тусклый груз сонливых осетров,
Стерлядей сверкающие груды.
Пенится упругая вода,
Ранний зной мерцает по раздолью,
И на солнце пахнут невода
Чешуей, просторами и солью.
1929

СИБИРЬ
Лесную ночь кострами стереги...
Песок согрет огнем золотоносным,
И в хвойном одиночестве тайги
Дремучий гул качается по соснам.
Пушниной снег горит на берегу...
Здесь на пути охотничьих наследий
Когтистый след, затерянный в снегу,
Оставили ушедшие медведи.
Отточенными лезвиями льда
Звенит земля по выветренным склонам,
Но в глухомань крутые города
Врываются железным легионом.
И в полумгле под заклинанье вьюг
Они встают в нахлынувшем тумане
Над сединой пригнувшихся лачуг
Широкоплечей молодостью зданий.
Упрямый край! У меркнущих озер,
В размахе рек, раскидываясь лесом,
Ты, распахав турбинами простор,
Из дебрей поднимаешься Тельбесом.
На риддере, где вздрагивает дым,
Где дула труб направлены на горы,
Зарытый клад накопленной руды
Разыскивают зоркие шахтеры.
Пусть в кандалах былого старики
Запоминают тюрьмы и могилы —
Сквозь дикие, тяжелые пески
Скрестились рельс набухнувшие жилы.
Они на степь набросил» аркан,
Развернутый стремительным изгибом,—
Тугим узлом Сибирь и Туркестан
Связали дни над вздыбленным Турксибом.
Там проводник, в морщинах и в пыли,
Смуглел лицом кочевничьего Будды,
А по дорогам медленнее шли
И горбились усталые верблюды.
Их древний плач и крик проводников
Под северным сиянием морозов
Сменил разбег гремящих поездов
Разгоряченной песней паровозов.
Тайга, как зверь, забившись в западне,
Предсмертные зализывает раны...
Плывет рассвет по сумрачной стране,
И пенятся декабрьские туманы.
Блистающими лезвиями льда
Звенит мороз по выветренным склонам,
Но в глухомань крутые, города
Врезаются железным легионом.
1930

ТУНДРА
В дымный чум
Вошел самоед,
Утомились его олени.
Лыжи рыхло сдавили след,
На снегах распрямились тени.
Может, скажешь,
Раскосый, мне,
Чьим ты был нелюбимым сыном,
Сколько лет твоей седине
И суровым твоим морщинам!
От тоски и смертельных ран
Нас с тобой огнем заклиная,
Зычным бубном
Гремит шаман
В полутьме бродяжьего края.
Все быстрей дрожат бубенцы...
Над песцами ли голубыми
Снова хитрость
Плетут купцы,
Мягко стелят слова перед ними...
Лег пушисто
Предзимний наст...
Затаенные шкуры обе
Им охотник за спирт отдаст
Да за пригоршню темной дроби.
Стынет мгла,
Леденее льда...
На заре от старых хозяев.
Увезут они в города
Серебро густых горностаев.
Здесь у идолов
Злые лбы
Обмывают кровью горячей,
Чтоб она для скудной судьбы
Улыбнулась большой удачей.
Не грусти о весеннем дне,
Он придет к снеговым равнинам!
Сколько лет
Твоей седине
И суровым твоим морщинам?..
Начало 30-х годов

ДОГОРАЕТ НА СЕВЕРЕ ЗИМНИЙ ДЕНЬ
(Песня пастуха)

...Догорает на Севере зимний день.
Гулким камнем земли легли берега,
Над разливами снега бежит олень,
Запрокинув от бега свои рога.
Самоцветом мороза сверкает лед,
И по древним, медвежьим следам зимы
Из колхоза «Советский оленевод»
С красным чумом по тундрам кочуем мы.
По снегам, коченея, крадутся мхи,
За вечерним становьем закат погас.
Нас встречают печорские пастухи,
И дозорные звезды глядят на нас.
Трубка дружбы проходит по их рукам,
Согреваясь дыханием первых слов...
Мерзлый полог откинув, заходит к нам
Именитый охотник и зверолов.
Быстроногий старик — крутой следопыт –
Шел три ночи по дебрям от Усть-Усы.
У него, нависая с плеча, горит
Черно-бурый огонь дорогой лисы. –
Волан-вылан, товарищ и спутник наш!
Лапы жилистых лыж у тебя в снегу...
Он снимает двустволку и патронташ
И садится беседовать к очагу.
Вскинув голову-бубен и тронув слух,
С бубенцом скликается бубенец —
Тихо песню ведет за собой пастух
По широкой и близкой тропе сердец:
«Меркнет среди тумана
Снег беломорских скал...
В цепких когтях шамана
Бубен хитрил и лгал.
Нынче ему поверьте:
Замертво слепла мгла,
По волчьим дорогам смерти
Молча Печора шла.
Гребнем волны разбрызни
Голос о новом дне,
Мудрая сила жизни
Зреет у нас в стране.
Светлое слово — Ленин —
Слышит со всех концов
Край молодых оленей
И голубых песцов».
...Так кончается песня у дымных стен.
Хрипло бредит сквозь северный сон сова.
В Нарьян-Маре склонились стволы антенн —
Это к полночи с ним говорит Москва.
Поутру соболиный лучится след,
Поднимается чумом колхозный стан,
И на облачных лыжах идет рассвет,
Чтобы солнце поймать в золотой капкан.
1937

Примечания

КАРУСЕЛЬ — газета «Рабочий путь» (г. Омск), 1926, 24 октября
ДВА СОНЕТА — «Рабочий путь», 1927,
2 февраля. В измененном виде под названием «Карская экспедиция», «Карский путь», «На Север!» появилось позднее в журналах «Тридцать дней» (1929, №4), «Красная новь» (1930, № 3), Земля советская» (1930, № 8), «Красная нива» (1930, № 11).
МОРОЗНАЯ ЗАРЯ — «Рабочий путь», 1927, 3 декабря.
ОСНОВАНИЕ ОМСКА — «Рабочий путь», 1927, 25 декабря. К стихотворению поэт дал примечание: «По указу Петра I в 1716 году был основан Омский крепостной форштадт. Комендантом его являлся князь Гагарин, казненный впоследствии за произвол и хищение».
НОВАЯ ЖИЗНЬ — «Рабочий путь», 1928, 4 марта.
ОСЕННЯЯ ОХОТА — «Рабочий путь», 1928, 14 октября.
В измененном виде под названием «Охотничья осень» напечатано в журнале «Охотник и рыбак Сибири» (г. Новосибирск) в 1930 году (№ 7).КОНЕЦ НАВИГАЦИИ — «Рабочий путь», 1928, 1 ноября.
МОРОЗ,— стихотворение при жизни поэта не публиковалось. ЦГАЛИ. «Государственное издательство художественной литературы». Сб. «Сибиряки», ф. 613, оп. I, е. х. 5810.
НАРЫМСКИЕ РЫБАКИ — «Охотник и рыбак Сибири», 1929, № 7.
СИБИРЬ — «Экран», 1930, № 1. В несколько измененном виде появилось также в журналах «Земля советская» (1930, № 8) и (под названием «Стихи о Сибири») «Тридцать дней». Нами взят первый вариант с добавлением некоторых изменений, внесенных Е. Забелиным в последующие публикации. ЦГАЛИ. Государственное издательство художественной литературы. Сб. «Сибиряки», ф.613, оп. I, е. х. 5810.
ТУНДРА — стихотворение публикуется впервые. По-видимому, написано Забелиным в период пребывания на русском Севере. ЦГАЛИ, ф. 613, оп. I, е. х. 5810.
ДОГОРАЕТ НА СЕВЕРЕ ЗИМНИЙ ДЕНЬ (Песня пастуха) — газета «Красный Север» (г. Вологда), 1937, 1 марта.

Публикацию подготовил Марк МУДРИК

АДМИРАЛ КОЛЧАК
Сначала путь непройденных земель,
Потом обрыв израненного спуска,
И голубая изморозь Иркутска,
И проруби разинутая щель.
Полковники не слушали твой зов,
Бокальный всплеск укачивал их сонно,
Созвездия отгнившего погона
Им заменяли звезды коньяков.
Свои слова осколками рассыпь
Меж тупиков, сереющих пустынно,
Плюгавое похмелье кокаина
И сифилиса ситцевая сыпь.
Кашмирский полк, поющий нараспев,
Кашмирский полк, породистый британец,
Обмотки на ногах, у плеч — тигровый ранец,
На пуговицах — королевский лев.
Приблизилась военная гроза,
Рождались дни, как скорченные дети.
От них, больных, в витринах на портрете
Старели адмиральские глаза.
Что ж из того, упрямо перейду
Былую грань. Истерикой растаяв,
Дрожа слезой, сутулый Пепеляев
Покаялся советскому суду.
Перехлестнул, стянул, перехлестнул
Чеканный круп неконченого рейса.
Жизнь сволочнулась ртом красногвардейца,
Вся в грохоте неотвратимых дул,
Душа не вынесла. В душе озноб и жар,
Налево — марш к могильному откосу.
Ты, говорят, опеплив папиросу,
Красногвардейцу отдал портсигар.
Дал одному солдату из семи.
Сказал: “Один средь провонявшей швали,
На память об убитом адмирале,
Послушай, ты, размызганный, возьми!”
1925

 

< вернуться назад

Маслов Георгий Владимирович

"Я – декабрист в пустынной Сибири…" (выставка,посвященная 115-
летию поэта Г. Маслова)

 

Маслов Георгий Владимирович [3 июня 1895, Моршанск - 14 марта 1920, Красноярск], русский поэт.
Родился в Тамбовской губернии в дворянской семье. После окончания гимназии он поступил на историко-филологическое отделение Петербургского университета, а в 1913 году стал слушателем знаменитого Пушкинского семинария, и это обстоятельство определило круг его интересов на многие годы. Ю. Тынянов, поступивший в тот же университет на год раньше, помог сохранить память о своём однокашнике вступительной статьей к книге Г. Маслова, вышедшей в 1922 году.

 

Георгий Маслов - один из основателей Пушкинского историко-литературного общества (1915—1918 гг.), увлечённо занимался вопросами анализа пушкинских текстов, используя «формальный» метод исследования, публиковал статьи о Пушкине, читал доклады. В то же время он начал писать стихи, которые печатались в журналах “Богема” и “Рудин”, в сборнике “Арион”, в антологии “88 стихотворений”, составленной Зинаидой Гиппиус.
Поэт Всеволод Рождественский в своих мемуарах вспоминал: “Мы слушаем поэта Георгия Маслова... Он стоит у стены, несколько сутулый, с насмешливым заостренным лицом, прямые, закинутые назад волосы придают ему подлинно поэтический вид”. Но Маслов был подлинным поэтом не только по облику. О его стихах, опубликованных в сборнике “Арион”, одобрительно отзывался Николай Гумилев.

Октябрьскую революцию Георгий Маслов не принял. Весной 1918 года он примкнул к белому движению и вскоре оказался в Омске, где служил рядовым в охране адмирала Колчака.


Панорама Омска, конец XIX века.


А.В. Колчак в Омске. 1919г.


Омск 1910-х годов. Губернаторский дворец, где заседало правительство А.В. Колчака.


Омск 1910-х годов. Здание городской Думы.


Омск 1910-х годов. Драматический театр.

К концу 1918 года Омск стал культурной столицей белой России. Это время было периодом наивысшего расцвета таланта Георгия Маслова. Его стихи появляются в газетах и журналах, он издает пьесу “Дон Жуан”, работает над поэмой “Аврора”.


Гасфортовская улица (ныне К. Либкнехта)


В доме «Треугольник» на Гасфортовской улице проходили заседания литературно-художественного кружка, активным участником которого был Г. Маслов.


В доме Грязнова, где в начале ХХ века располагалась гостиница «Россия» (позднее — гостиница «Октябрь»), в 1918-1919 годах находилась редакция журнала «Единая Россия», проводились литературные вечера. Здесь бывал Георгий Маслов.


Дом известного омского писателя Антона Сорокина (ул. Лермонтова, 28) был в 1918-1919 годах своеобразным литературно-художественным клубом, объединившим местных и приезжих представителей культуры. Сюда, независимо от политических взглядов, приходили литераторы и художники, в их числе – Г. Маслов.

В декабре 1919 года войска Колчака оставили Омск. Во время долгого отступления на восток, в вагоне поезда, Георгий Маслов написал цикл трагических стихов “Путь во мраке”. Тогда же он заболел сыпным тифом и был снят с поезда в Красноярске.
14 марта 1920 года поэт Георгий Маслов умер в Красноярской городской больнице, в возрасте двадцати шести лет.



Фрагмент экспозиции Омского литературного музея имени Ф.М. Достоевского, посвященный Г. Маслову.
Фото «Фрагмент экспозиции», «Для страданий», «Улыбка»

Стихи (скачать, .doc)

 

< вернуться назад

Евгений Забелин

Литературный архив Евгения Забелина

Леонид Савкин (третий слева). Справа от него сестра Лидия. На обороте фотографии надпись: «Милой нашей бабушке от горячо ее любящих и стремящихся к ней шалунов внучат… Июля, 9 дня, г. Тюкалинск, Тобольская губерния».

Евгений Забелин (Леонид Николаевич Савкин) родился в Омске 5 августа (стиль неизвестен) 1908 года. Отец Леонида Савкина – священник градо-омской Параскевиевской (Шкроевской) церкви Николай Афанасьевич Савкин. В семье было четверо детей: сыновья Александр, Леонид, Николай и дочь Лидия. По другим данным он родился в 1905 или 1906 году. В семье, например, считали, что Леонид Николаевич на десять лет старше своей жены, а год ее рождения – 1915. Первые стихотворные опыты Леонида Савкина появились на надгробиях усопших прихожан его отца.

***

Антон Сорокин (1884-1928) – писатель и художник, живший в Омске. Имя Сорокина при его жизни было окружено ореолом сенсаций и скандалов, репутацией рекламиста и графомана.

Благодаря А. Сорокину Леонид Савкин вошел в круг омских литераторов: уже в 1921 г . он участвовал в собраниях «Омской артели писателей и поэтов», в омских газетах «Клич» и «Сигнал» опубликовал свои первые стихи, еще подписанные «Леонид Савкин». В газете «Сибирский водник» 1 октября 1923 г . опубликовано его стихотворение «Кормчий» о В.И. Ленине. Псевдоним «Евгений Забелин» Леониду Савкину предложил Антон Сорокин.

***

3 октября 1926 г . в газете «Рабочий путь» было опубликовано стихотворение Е.Забелина «Полынь». После «Полыни» появились «Карусель», «Два сонета», «В пути», «Раскопки», «В тайге», «Основание Омска». В течение двух лет (1926-1928) было опубликовано более сорока его стихотворений.

***

Актив омского филиала Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (ВАПП). Слева направо: В. Грязнов, Е. Забелин, В. Квитко, Е. Анучина, И. Шухов, Н. Беззубик. Фотография 1927 г .

ВАПП – Всероссийская ассоциация пролетарских писателей – литературно-политическая и творческая организация, которая оформилась в 1925 году и объединила основные пролетарские кадры на литературном фронте (позже была переименована в РАПП). Одними из лозунгов РАПП были: лозунг «живого человека» и «срывания всех и всяческих масок». Постановлением ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 г . РАПП была ликвидирована.

***

В конце 20-х годов литературной столицей Сибири становится Новосибирск, который называли «Сибчикаго». Сибирские литераторы объединяются вокруг журнала «Сибирские огни» (выходит с марта 1922 г .). В №6 за 1930 г . опубликовано стихотворение Е. Забелина «Саранча».

***

Павел Васильев (1909-1937) – поэт.

В конце 20-х годов Евгений Забелин знакомится с Павлом Васильевым, в 1929 г . они уезжают в Москву.

***

Слева направо – сидят: Н. Анов, Н. Феоктистов, И. Ерошин; стоят: Е. Забелин, С. Марков, Л. Мартынов. Москва, апрель 1929 г .

В столице Е. Забелин ведет жизнь профессионального литератора, становится постоянным автором многих столичных журналов: «Новый мир», «Красная новь», «Красная нива», «30 дней», «Пролетарский авангард», печатается в газете «Известия», пробует себя в прозе, много ездит по стране. Жил Забелин в подмосковном поселке Кунцево, где в это время были и другие сибирские литераторы: Павел Васильев, Леонид Мартынов, Николай Феоктистов, Иван Ерошин, Сергей Марков. Последний в «Омской саге» вспоминал: «Прохожие часто останавливались возле дома, где жили поэты, удивленно разглядывали две круглые доски, прибитые к дверям… «Поэт», - гласили черные выпуклые буквы в самой середине этого круга. «Евгений Забелин», - красовалась вдоль краев эмалевого диска. Вот она, школа великого озорника Антона Сорокина».

***

С обвинений в «русском фашизме» и антисемитизме в 1928 г . в Ленинграде началось дело «Братства преподобного Серафима». Те же формулировки встречались и в других, аналогичным образом сфабрикованных, делах. В марте 1932 г . были арестованы члены литературной группы «Памир». Иногда писательское землячество фигурирует под названием «Сибиряки», но в ОГПУ его назвали нелегальной контрреволюционной организацией «Сибирская бригада». Произведения поэтов-сибиряков, печатавшиеся в журнале «Сибирские огни», назывались антисоветскими, призывающими к свержению советской власти в Сибири. По этому делу проходили Леонид Мартынов, Николай Анов (Иванов), Сергей Марков, Павел Васильев, Евгений Забелин, Лев Черноморцев и другие. Благодаря заступничеству И. Гронского, влиятельного большевика, главного редактора правительственных «Известий» и «Нового мира», Павел Васильев через два месяца был освобожден, остальных отправили в ссылку.

***

Е. Забелин отбывал ссылку в Сыктывкаре. Он работал продавцом в книжном магазине, а осенью 1933 г . попросил отправить его в Пезмог, в лагерь на стройку лесного комбината. Свои стихи в то время он подписывал псевдонимом «Виктор Волков». В 1933 г . его стихотворения «Ударный сплав» и «К другу» появляются в архангельском журнале «Звезда Севера». В 1934 году Е. Забелин был освобожден.

***

Е.Забелин с женой. На обороте фотографии надпись: «На крепкую, яркую память о нашем счастье от Евгения и Анастасии Забелиных. Г. Воронеж, 1935 г ., 16/ I ».

В Пезмоге Забелин познакомился с Анастасией Преображенской. Вскоре они поженились, а после освобождения поэта поселились в Тарасовке, под Москвой. В начале 1936 г . Забелины вместе с дочерью Наташей переезжают в Вологду. Своей дочери Забелин посвятил «Северную колыбельную» и «Песню». В Вологде Забелин работает журналистом, пишет рецензии на кинофильмы, спектакли, делает обзоры стихов школьников, обращается он и к жанру стихотворного фельетона.

***

Список лиц, подлежащих суду военной коллегии Верховного Суда Союза ССР от 28 марта 1938 года (в списке по Вологодской области .значится Забелин Евгений Николаевич).

3 ноября 1937 г. Забелина снова арестовали. О его дальнейшей жизни мало что известно. Единственное сохранившееся письмо Е. Забелина датировано началом июня 1941 г . : «Я жив… Не теряю надежду встретиться с тобой и детьми, так как крепко верю в нашу советскую справедливость…». По свидетельству очевидцев, в лагере Забелин «оголодал, был очень истощен», подлежал актированию и вывозу с Колымы, но почему-то был оставлен на берегу. Когда его реабилитировали, в сообщении прокуратуры о месте смерти оказался прочерк. Причина смерти – паралич сердца, дата – 3 января 1943 г .

***

Евгений Забелин реабилитирован посмертно. После него остались стихи, разбросанные по газетам Омска и Вологды, журналам и альманахам Москвы, Новосибирска, Архангельска. В 1990 году в Омске вышла книга стихов Евгения Забелина «Полынь».

 

< вернуться назад

Издания Ф.М. Достоевского в коллекции фонда редкой книги Омского государственного историко-краеведческого музея

 

"Издания Ф.М. Достоевского в коллекции фонда редкой книги Омского государственного историко-краеведческого музея" - Р.А. Шанева, ГУК «ОГИК музей».

В фонде редкой книги Омского государственного историко-краеведческого музея хранится 62 издания Ф.М. Достоевского, из них 51 – на русском и 11 на иностранных языках. Хронологические рамки экземпляров: 1847 г. – нач. ХХ в. В основном, это произведения, которые публиковал Федор Михайлович в журналах, а также его собрания сочинений, вышедшие уже после смерти.

Известно, что в 40-е гг. Ф. М. Достоевский делает первые попытки к самостоятельному творчеству. До ареста 23 апреля 1849 г. были опубликованы десять повестей, которые печатались в «Отечественных записках», за исключением «Романа в 9 письмах», изданного в «Современнике».

Самое раннее произведение Ф.М. Достоевского в фонде редкой книги ОГИК музея – это повесть «Хозяйка», опубликованная в журнале «Отечественные записки» в 1847 г. В этом же журнале, также хранящемся в музейной коллекции, в 1849 г. вышла повесть «Неточка Незванова». В 1875 г. издается роман «Подросток». В музее хранится четыре номера из семи, в которых публиковалось это произведение.

В 1865 г. Федор Михайлович завершил работу над романом «Преступление и наказание», который начал печататься уже в следующем году в журнале «Русский вестник» в пяти книгах. В коллекции ОГИК музея сохранился единственный, декабрьский, номер журнала с публикацией Ф.М. Достоевского.

Всего прижизненных произведений Ф.М. Достоевского в собрании фонда редкой книги музея 14 экземпляров. Все они опубликованы в журналах «Отечественные записки» и «Русский вестник». В коллекции музея лишь две отдельные работы автора. В 1862 г. типография И. Огризко в Санкт-Петербурге напечатала первую часть «Записок из мертвого дома» и в 1878 г. типография В. Пуцыковича - «Дневник писателя» за 1877 г.

В 1861 г. Ф.М. Достоевский возвратился из ссылки в Санкт-Петербург. Вместе с братом Михаилом, который являлся редактором-издателем, стал издавать журнал «Время». В 1863 г. журнал закрыли. За это короткое время Федор Михайлович опубликовал в нем свои произведения: «Униженные и оскорбленные», «Записки из мертвого дома», «Скверный анекдот» и др. В коллекции музея хранится октябрьский номер этого литературного и политического журнала за 1862 год. В нем, к сожалению, нет публикаций Ф.М. Достоевского, но в конце помещено объявление о том, что в книжный магазин А.Ф. Базунова в Санкт-Петербурге на Невском проспекте поступили в продажу «Записки из мертвого дома». Опубликовано содержание книги и ее цена. Один экземпляр стоил 2 руб. 50 коп., с пересылкой 3 руб. В переплетах из английского коленкора с золотыми тиснениями 3 руб. 25 коп., с пересылкой 4 руб.

Посмертные издания Ф.М. Достоевского в фонде редкой книги ОГИК музея представлены собраниями сочинений. В 1891-1892 гг. в Санкт-Петербурге в типографии братьев Пантелеевых вышло 4-е издание полного собрания сочинений Федора Михайловича. В двенадцати книгах этого издания, хранящихся в музее, опубликованы «Записки из мертвого дома», «Униженные и оскорбленные», «Идиот», «Бесы», «Подросток» и др. произведения. В 1894-1895 гг. издание А.Ф. Маркса печатает полное собрание сочинений, как приложение к журналу «Нива». В музее хранятся тома, в которых опубликованы романы «Преступление и наказание», «Бесы», «Братья Карамазовы», а также «Дневник писателя» за 1873, 1876, 1877 гг. 6-е, 7-е, 8-е издания полного собрания сочинений Ф.М. Достоевского выходили уже в начале ХХ в. В фондах ОГИК музея имеются лишь отдельные книги из этих изданий.

Произведения Ф.М. Достоевского издавались и за рубежом. В коллекции иностранной литературы хранятся книги конца XIX – начала XX вв. на немецком, польском, французском языках.

На всех экземплярах стоит штамп библиотеки Омского областного краеведческого музея. Но кроме музейного штампа, на многих книгах наклеены экслибрисы, проставлены штампы бывших владельцев. Именно они дают возможность установить историю «жизни» книги.

На томах собраний сочинений Ф.М. Достоевского проставлены штампы организаций: «Вспомогательное общество купеческих приказчиков в Москве», «Ученическая библиотека первой московской гимназии», «Советская библиотека им. Тимирязева», «Можайская центральная библиотека», «Попечительный совет Омской 3 женской гимназии», «Единая трудовая семилетняя школа им. 8 марта», «Омская центральная Пушкинская библиотека» и др. Эти книги поступили в библиотеку музея в 1937-1938 гг.

На переплетах журнала «Русский вестник», стоит овальный чернильный штамп: «Библиотека Н.П. Щербаковой г. Тара». Во II-й половине XIX в. семья Щербаковых являлась одной из самых известных купеческих династий в Западной Сибири. Купец 1-й гильдии Алексей Иванович Щербаков владел писчебумажной фабрикой Сибирского фабрично-торгового товарищества «А. Щербаков и К», винокуренным заводом и др. предприятиями. Он активно занимался благотворительной деятельностью. В 1883 г. в г. Таре была открыта общественная библиотека, одним из учредителей которой стал А.И. Щербаков (Жиров А.А., 1998, 1999). Таким образом, можно предположить, что сохранившиеся в ОГИК музее книги с произведениями Ф.М. Достоевского, являлись собственностью семьи Щербаковых.

На отдельных номерах журнала «Отечественные записки» встречается экслибрис фундаментальной библиотеки Тарского уездного училища и Тарского политехникума. Нужно отметить, что в 1859 г. отец А. И. Щербакова – Иван Ефимович, основатель купеческой семьи, подарил г. Таре двухэтажный дом на каменном фундаменте. Он предназначался для уездного училища (Жиров А.А., 1999). Эти книги были привезены в Омск А.Ф. Палашенковым. В библиотеке ОГИК музея сохранилась рукопись «О спасении 6 тысяч редких книг», датированная 22 октября 1964 г. (Инв. № 299). На двух листах в клеточку Андрей Федорович описывает события весны 1938 г., когда он вывез из Тары выброшенные в утиль уникальные издания конца XVIII – нач. ХХ столетия. «Весной я приехал в Тару ознакомиться с состоянием Тарского музея … Проходя по главной улице, мое внимание было остановлено большим каменным зданием чудесной архитектуры (барокко) …В притворе направо и налево лежали высокие груды старинных переплетов …Пройдя дальше, я оказался в громадном помещении бывш. храма, его средней части. Здесь сосредоточены были тысячи книг дореволюционной печати» (Указ. соч., с. 1). Конечно, издания были в плохой сохранности. А.П. Петровская, работавшая в то время директором музея, не понимала поступка А.Ф. Палашенкова: «Жалко мне Вас, А.Ф., что так много затратили сил на доставку этого барахла. Тут нет и одной полезной книги» (Указ. соч., с. 4). Все они были определены в библиотеку музея, но лишь в 1940 г. поставлены на учет. Прошло время. Спасенные А.Ф. Палашенковым книги являются «жемчужинами» коллекции ОГИК музея. Они востребованы исследователями, экспонируются на выставках и экспозициях.

 

< вернуться назад