Омский государственный литературный музей имени Ф.М. Достоевского


Материалы научно – практической конференции “Литературное наследие Сибири”.


"ФОЛЬКЛОРНЫЕ ТРАДИЦИИ В ТВОРЧЕСТВЕ Н.М. ЯДРИНЦЕВА" -
В.А. Москвина - кандидат филологических наук, доцент кафедры русской и зарубежной литературы Омского государственного педагогического университета.

Многогранность творчества Н.М. Ядринцева даёт материал для исследования учёным разных специальностей. Для меня как фольклориста художественные и публицистические произведения писателя оказались важным источником сведений о бытовании фольклорных традиций в Сибири во второй половине XIX века.

Н.М. Ядринцев называл себя «последователем Достоевского в литературе в области исследования» [5, с. 58] тюремного мира. В своих очерках и повестях он подхватил и продолжил традиции изображения жизни ссыльных и каторжников в Сибири, заложенные Ф.М. Достоевским. Ядринцев также отбывал наказание в Омском остроге, поэтому знал жизнь этой категории людей изнутри. Как и у Достоевского, в произведениях Ядринцева мы встречаем сведения о бытовании разных жанров фольклора в среде осужденных.

В повести «На чужой стороне» Ядринцев рисует жизнь ссыльных, которые разными способами пытаются выжить в Сибири, обеспечить себя пропитанием и одеждой. Главные герои маркер и камердинер в главе «Перед выходом на поселение» задумываются о том, как и где можно заработать на жизнь. Юркий и опытный поселенец, который «выдавал себя за особенного знатока сибирской жизни», перечислил «все поселенческие профессии» [7, с. 81]. Эти профессии были основаны на шарлатанстве: «по фельдшерской части», «по конной части» и «по ворожейной части». Суть первой профессии в том, что бродяга выдавал себя за человека с медицинским образованием. Две других были основаны на вере крестьян в силу заговоров: «А лошадей лечить. Больше всего наговором. Прочитаешь что-нибудь, плюнешь на четыре стороны и говоришь, что лошадь будет здорова. Тоже верят и этому, а где падеж скота бывает, так в этом очень нуждаются…» [там же].

Такой шарлатанский способ добывания денег основан, конечно же, на доверчивости людей, особенно в сложной, часто безвыходной ситуации (падеж скота) и на знании внешней стороны заговорно-заклинательного обряда как обманщиком, так и его клиентом, например, традиционное при исполнении заговора или другого магического акта сплёвывание. Особым почтением всегда пользовались люди, владеющие заговорным словом.

Профессию «по ворожейной части» поселенец объясняет так: «Бабам ворожить, с «Соломоном» ходить, яйца дают за это, опять «порчу» отвораживать – икоту, значит. Действовать надо заговорами, известно, так – белиберду какую-нибудь придумать» [там же].

С «Соломоном» ходить – автор не поясняет этого выражения, но из контекста становится ясным, что перед нами один из видов мантики, думается, названный так на основании библейских рассказов о перстне Соломона, дающем мудрость. Кроме того, существует устойчивое выражение соломонова печать, означающее нечто недоступное, таинственное, непонятное [1, с. 295]. Порчу же, по мнению поселенца, надо отвораживать заговорами. Но, важно отметить, что шарлатан использует не подлинные заговорные тексты, а придумывает «белиберду какую-нибудь». Здесь Ядринцев подмечает важную черту заговорно-заклинательной традиции, сохранившуюся до сих пор. В ней существуют два вида текстов: первый – общедоступные заговоры, известные всем, ими исполнители легко делятся друг с другом; второй – заговоры, которые знает только узкий круг настоящих, признанных общиной знахарей. Ко вторым относятся как раз заговоры от порчи. Наверное, не имея возможности получить подлинный текст от порчи, поселенец придумывает похожий на заговор набор слов.

Маркер, не найдя для себя подходящего занятия, все же пробует себя в ворожбе. О постигшей его на этом поприще неудаче узнаем из его рассказа, в котором находим интересные сведения о восприятии заговоров сибиряками. Начинает маркер свой рассказ словами: «Пришел я это к нему и говорю: “Слышал, мол, что вам надо тараканов выводить, так я этот секрет знаю, всех выведу, потому в Петербурге обучался” <…>» [7, с. 89].

Маркер создает вокруг своей персоны ореол таинственности («секрет знаю») и набивает себе цену тем, что «в Петербурге обучался». Затем герой начинает торговаться, утверждая, что много не возьмет. Помимо денег он хочет получить с хозяина еще и водку. На что хозяин отвечает: «водку уж на свои купи». Однако маркер употребляет верное средство вытянуть спиртное, объясняя, что «надо на вине наговаривать». Это действует на хозяина: «Черт с тобой, говорит, я тебе уж дам двугривенный и стакан вина для ворожбы, только чтобы этот гад весь из мово дома вышел» [там же]. С одной стороны, результат торга показывает сколь велико почтение сибиряков к заговорам, а с другой, демонстрирует хорошее знание ими основных магических действий, в частности наговора на жидкость. Далее с позиции этого знания маркер повел себя совершенно неправильно: «<…>Сичас, как ты меня учил, взял я стакан вина и начал наговаривать в углу, потом этот самый стакан хлоп – и выпил. Тут мужик и осерчал. “Что же ты, говорит, смеешься, что ли? Взял вина для ворожбы, а сам и выдул! Разве так ворожат?” <…>» [там же].

Выпив вино, маркер подорвал доверие к себе, и дальнейшие его действия вызвали у хозяина подозрение, который в конце концов в доказательство эффективности магических действий потребовал, чтобы тараканы немедленно уползли из его дома: «<…>Ну, думаю, подлец, придирается, это худо. “Я говорю, ваша милость, это для наговору надо. Чтобы этот наговор в меня внутрь вошел, а теперь покуда не мешайте, смотрите, что дальше будет”. – “Ну, ну, говорит, ворожи, посмотрим!” Попросил я затем у него чеку от оси и стал на нее наговаривать, а потом положил ее, как ты мне приказывал, за печку. “Теперь, я говорю, пусть эта чека у вас за печкой лежит, и все у вас тараканы изничтожатся, а теперь позвольте гривенничек за труды”. Тут мой мужик и заартачился. “Как, говорит, так изничтожатся? Нет, ты так сделай, чтобы этот гад сам пошел весь при тебе из дому”. – “Как же это, я говорю, так сделать, таракан без того погибнет”. – “Нет, говорит, коли ты за это взялся, пусть при мне и при тебе этот самый гад ползет из избы вон, да весь!” <…>» [там же].

Пытаясь исправить положение, маркер опирается на характерную для многих магических практик материальность слова и пытается заинтриговать хозяина, призывая его смотреть, что дальше будет. Затем наговаривает на чеку от оси, которой может приписываться магическая сила: чека, сделанная из дерева, сродни таким заговорным атрибутам, как щепка и сучок (такие заговорные атрибуты до сих пор популярны в сибирской заговорно-заклинательной традиции [3; 4]); чека же, сделанная из металла, по народным представлениям, может защитить от нечистой силы, как любой металлический острый или удлиненный предмет. Наговоренная чека маркером помещается за печку, которая традиционно понимается как сакральное место в доме. На такие представления крестьян и рассчитывают обманщики.

Рассмотренный фрагмент демонстрирует очень важную сторону жизни заговорно-заклинательной традиции: всегда были и есть люди, которые спекулируют на том, что якобы владеют магическими знаниями. Этот тип людей очень точно представил Ядринцев. Также в его повести дается характеристика предполагаемой жертвы шарлатана: крестьянин из глухой сибирской деревни, носитель традиционных представлений о магии, что и позволяет проходимцу его обмануть, но и ему самому обнаружить подвох. Если у Достоевского в художественном произведении заговорная формула приобретает новую функцию [2, с. 100], то у Ядринцева в повести представлены достоверные этнографические данные о жизни заговорно-заклинательной традиции в среде ссыльных бродяг.

В раскрытии характеров героев у Ядринцева особую роль играют песни. Как отметил Н.Н. Яновский, у Ядринцева мы находим не только исследование тюремного репертуара, но, главное, «образы самих исполнителей тюремных песен» [8, с. 21]. Именно через песню ему удаётся передать своё отношение к ссыльным, среди которых он видит не только закоренелых преступников, но и сильные характеры. Такими героями писатель восхищается, их свободолюбием, смелостью, им сопереживает. Такова, например, Улинька. «<…> откинувшись всем телом, запела:

Ох! Вы бродяги, вы бродяги,
Вы, бродяженьки мои!
Что и полно ль вам, бродяги,
Полно горе горевать!
Вот придёт зима, морозы,
Вы лишитеся гульбы,
Вы лишитеся, шельмы, гульбы!» [7, с. 103].

Песня у Ядринцева объединяет людей, пробуждает в них человеческие чувства. Настроение певшей Улиньки передалось бродягам и они «грянули уже хором». Такой же эффект, произведённый народной песней на ссыльных на этапе, Ядринцев описывает в «Истории этапного странствия обыкновенного смертного»:

«И ах, ты, чернобровая моя да с крапинками,
И за что ты меня высушила?.. –

вдруг звонко подхватил Соловьёв, и голос его заметался, зазвенел с самой беззаботной удалью и полился по роще. Понемногу это настроение перешло к партии: затянули хор, а два молодых живых солдата сбросили шинели, обнялись и начали выкидывать ногами. На минуту живые чувства охватили и конвойных и конвоируемых, и никто бы не узнал теперь, что это партия» [6, с. 62].

Но песня не только слышится в исполнении героев Ядринцева, песня используется им как средство описания: «Дорога стала песчаннее, бор становился гуще, выше поднимались вершины синего леса, места дичают, и скоро охватило нас величественною тишиною и покоем: повеяла “тёмная дубравушка”» [там же]. Цитата «тёмная дубравушка» обращает нас к поэтике народной песни.

В прозе Ядринцева мы встречаем, как и у Достоевского, анекдотические сюжеты. У Ядринцева анекдот, рассказанный солдатом, звучит как отклик на ситуацию: этап остановился на ночлег в «маленькой гнилой избушке», в которой нужно было разместиться двенадцати арестантам и конвою. «И действительно – влезли. И вспомнил я анекдот, рассказанный в дороге. Солдат рассказывал про необыкновенных пчёл, водившихся в его губернии.

– Вот какие пчёлы! – говорил он, сжимая два кулака.
– Ну, а ульи? – спрашивали его.
– Что ульи? Ульи – обыкновенные!
– Как же такие пчёлы влезают?
– Да у нас хоть тресни, а полезай! – с энергией промолвил рассказчик» [6, с. 60-61].

Этот анекдотический сюжет известен и сегодня. Ядринцевым он приведён в произведении 1872 г., что позволяет говорить о бытовании данного сюжета во второй половине XIX века.

Таким образом, в творчестве Ядринцева прослеживаются традиции Достоевского в использовании фольклорных текстов и отдельных формул для создания характеров персонажей, колорита, этнографической достоверности. Обращение к творчеству Ядринцева позволило решить сугубо фольклористические задачи. Во-первых, в произведениях писателя прослежены черты носителя фольклорной традиции; во-вторых, рассмотрен ситуативный контекст бытования фольклора в определённой среде в описываемый период. Это особенно важно, т.к. сегодня одной из задач фольклористики является восстановление контекстуальных связей фольклора.

Примечания:

1. Михельсон М.И. Русская мысль и речь: Своё и чужое: Опыт русской фразеологии: Сборник образных слов и иносказаний: В 2 т. Т. 2. – М., 1994.
2. Москвина В.А. Заговорно-заклинательные формулы в «Сибирской тетради» и «Записках из Мертвого дома» Ф.М. Достоевского // Ф.М. Достоевский и душа Омска. К 70-летию омского литературоведа М.В. Яковлевой. Сб. статей на основе материалов регионального научного семинара (27-28 апреля 2000 г., г. Омск) / Отв. ред. Е.А. Акелькина. – Омск, 2001. – С. 94-101.
3. Москвина В.А. «Как сучок сохнет, засыхает…» (семантика атрибута) // Народная культура Сибири. Материалы XIV научного семинара Сибирского регионального вузовского центра по фольклору. – Омск, 2005. – С. 74-78.
4. Москвина В.А. Щепки в русской заговорной традиции и шаманские стружки: сравнительный анализ функций. // Народная культура Сибири: Материалы VIII научно-практического семинара Сибирского регионального вузовского центра по фольклору. – Омск, 1999.
5. Ядринцев Н.М. Достоевский в Сибири // Литературное наследство Сибири / Сост. Н.Н. Яновский. Т. 5. – Новосибирск, 1980. – С. 58-65.
6. Ядринцев Н.М. История этапного странствия обыкновенного смертного (Из записок беспаспортного) // Литературное наследство Сибири / Сост. Н.Н. Яновский. Т. 4. – Новосибирск, 1979. – С. 58–64.
7. Ядринцев Н.М. На чужой стороне (Из нравов поселенцев в Сибири) // Там же. – С. 64-110.
8. Яновский Н.Н. Проза Н.М. Ядринцева // Там же. – С. 16-44.