Омский государственный литературный музей имени Ф.М. Достоевского

 

Материалы научно – практической конференции “Литературное наследие Сибири”.

"Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ И К.Д. БАЛЬМОНТ (МЫСЛИ О СУДЬБЕ СИБИРИ)" - Е.А. Акелькина - доктор филологических наук, профессор, директор Омского регионального центра изучения творчества Ф.М. Достоевского при Омском государственном университете имени Ф.М. Достоевского.

В современном достоевсковедении давно укрепилось убеждение, что великий писатель прежде всего – урбанист, певец искусственного и напряженного петербургского ландшафта, в котором почти исключен широкий панорамный обзор, ширь природного пространства, то есть, первая природа не искалеченная деятельностью человека.

Г.Д. Гачев в статье 1971 года «Космос Достоевского» задается вопросом: «Почему у Достоевского нет природы и пейзажей, а все сосредоточено в городе, и что бы это могло значить?»[1] И приходит к очень спорному выводу, что в произведениях Достоевского «вся нравственная и духовная проблематика» исканий его героев - личностей странно соединена «с многосмысленной непонятностью» реалий «додуховного состояния Целого синкретического, до распадения на материю и дух»[2] Иначе говоря, первая природа как бы отделена от человека, не строит его ментальное сознание, не помогает ему, не лечит. (Ср. некрасовское: «Спасибо, сторона родная, за твой врачующий простор!»)

Столичный житель и военный архитектор Ф.М. Достоевский впервые так ярко увидел и обобщенно и символически изобразил природу своей страны именно по дороге в Сибирь, в сибирское десятилетие. Повторю мысль о том, что Сибирь для этого писателя предстает КРАЕМ, ЭКСТРЕМАЛЬНЫМ ПРОСТРАНСТВОМ за Уралом, а не в коем случае не отдельными городами. Бескрайним простором степи и движением по сибирскому тракту открылась эта земля Достоевскому. Рассмотрим, через какую сетку координат «символов, концептов, антитез» изображена писателем Сибирь. В письме брату Михаилу от 30 января – 22 февраля 1854 года из Омска Федор Михайлович отмечает, как при отправке на каторгу тоска неизвестности была преодолена им «свежим воздухом» и быстрой ездой («дорога поправила меня совершенно»). Здесь же впервые появляется уничижительное слово «городишки»: «Городишки редкие, не важные»), словно подчеркивая, что вчерашнему москвичу и петербуржцу этот край видится как одна сплошная деревня, а не город. Это слово повторится потом в характеристике и Омска, и Семипалатинска.

«Работа производилась на берегу Иртыша. Единственно только с него и был виден мир божий, чистая, ясная даль, незаселенные вольные степи».[3]

«Смотришь, бывало, в этот необъятный пустынный простор. Все для меня было тут дорого и мило: и яркое горячее солнце на бездонном синем небе, и далекая песня киргиза, приносившаяся с киргизского берега». (С.178)

«Это было глубокой осенью в холодный и сумрачный день. Ветер свистал в голой степи и шумел в пожелтелой иссохшей, клочковатой степной траве». (С.194)

«Весна действовала и на меня своим влиянием . Я подолгу стоял бывало, упорно и ненасытимо всматриваясь, как зеленеет трава, как все гуще и гуще синеет далекое небо». (С.180).

«Климат здесь довольно здоров. Степь открытая!» (С.180)

Таким образом, любование пространством отечества осуществляется у Достоевского, прилежного читателя «Истории Государства Российского», почти интуитивно даже по дороге в омский острог. Несомненно, что «ландшафтное зрение» было присуще несостоявшемуся военному архитектору в полной мере, а именно оно развивало способность к глубинному созерцанию и вчувствованию в окружающий мир, которыми писатель и так был не обижен от природы.

«Природы я не видал», - отметил писатель. Данный отзыв свидетельствует скорее не о равнодушии Достоевского к ландшафтным красотам, а фиксирует особенности его культурного восприятия. В климате и природе Омска, а позже Семипалатинска ему видятся главным образом негативные черты, которые не совпадают с эстетизированным представлением о смысле природы, сформированным культурой 1840 годов, когда в русской живописи пейзаж не является еще самостоятельным жанром. Обобщенно символическое пространство Западной Сибири предстает писателю через СТЕПЬ, через вечную антитезу «ХОЛОД – ТЕПЛО», доминантой же становится РЕКА Иртыш, противопоставление пустынности и необжитости левого берега («синеющая даль», «вольная киргизская степь») правому, где острог, городские строения и несвобода. В упоминавшемся письме к брату подчеркнуто понимание Сибири как рубежного переходного пространства («границы Европы»), знаменующего новую жизнь («впереди Сибирь и таинственная судьба в ней»).

Как впоследствии и А.П. Чехов, Ф.М. Достоевский считает Сибирь самостоятельным, отделенным от общей русской культуры краем: «Я командирован в Семипалатинск, почти в киргизскую степь… Нельзя ли мне через год, через два на Кавказ – все-таки Россия!»[4], - пишет Достоевский.

Итак, Сибирь – точно не Россия, а Восток, Азия, это пространство проявления витальных сил природы, которые символизируют ВОЛЮ, почти не ограниченную социальными правилами. СТЕПЬ предстает как символ первобытных стихий и начал, как смысловая оппозиция острожному быту - заточению. «Вольная киргизская степь» в «Записках из Мертвого дома» «так и тянет человека дохнуть этим далеким свободным воздухом и облегчить им придавленную, закованную душу».[5] Сибирский степной простор является в записках своеобразным символическим знаковым пространством, возвращающим человека к первоосновам бытия, дающим новые силы для жизни в тепле среди яркого солнца, когда слышишь и ощущаешь всей душою, всем существом своим воскрешающую вокруг себя с необъятной силой природу, еще тяжелее становится запертая тюрьма, конвой и чужая воля…»[6]

Поэты - современники и друзья Ф.М. Достоевского А.Н. Майков и А.Н.Плещеев видят в концепте СТЕПИ и простора устойчивый символ России, связанный с ее исторической судьбой.

«Уж недра Азии бездонной,
Как разгоревшийся волкан,
К нам слали чад своих мильоны:
Дул с СТЕПИ жаркий ураган,
Металась СТЕПЬ, как океан, -
Восток чреват был Чингисханом!
И Русь одна тогда была
Сторожевым Европы станом,..»
------ (А.Майков «Клермонтский собор»)

Современными культурологами было справедливо отмечено, что для европейской культуры характерен акцент на ВРЕМЕНИ в ущерб ПРОСТРАНСТВУ. В России, чем дальше за Урал к востоку, тем актуальнее в пространствопонимании открытого панорамного пейзажа мера его освоенности, «очеловеченности» (у Достоевского это состояние неосвоенности Сибири обозначено эпитетом «пустынный»); чувство границы (у писателя оно культурно обострено) и удаленность от центра государства, от столиц.

Таким образом, в книге о судьбе России («Записки из Мертвого дома») Достоевский мастерски использует традиционный ментальный комплекс символов (простор, степь, движение), переводя его во внутренний план кругозора личности, когда восторг перед пространством становится формой духовного преодоления неволи каторги.

Это соединение трансформированного древнейшего архетипа и личностного переживания несвободы через символ станет весьма плодотворной формой синтеза культурных тенденций в искусстве русского модерна. А смысловые ориентиры - символы СТЕПЬ, РЕКА, ПРОСТОР, ХОЛОД-ТЕПЛО, ДОРОГА станут типичными для многих поколений литераторов, пишущих о Сибири. Именно в экстремальном, рубежном пространстве Сибири оживают и восстанавливаются у Достоевского традиционные для национальной культуры ментальные обобщения, ставшие неактуальными в жизни северной столицы.

Однако в видении Ф.М. Достоевским Сибири как мрачного края каторги и ссылки присутствует еще один аспект, идущий от культуры романтизма. Сибирь – это и край ярких характеров, сильных страстей, рожденных СТЕПЬЮ, ПРОСТОРОМ, ВОЛЕЙ. «Степей кочующая воля» (А. Муравьев) проявляет себя как сибирское пространство, способствующее очищению человеческих душ.

Мощь и силу будущей славной судьбы Сибири предсказывает Ф.М. Достоевский в предсмертном выпуске «Дневника писателя» (январь 1881 г.)[7]: «…вся наша русская Азия, включая и Сибирь, для России все еще как бы существует в виде какого-то привеска… в грядущих судьбах наших, может быть, Азия-то и есть наш главный исход!... И если бы совершилось у нас хоть отчасти усвоение этой идеи – о, какой бы Корень был тогда оздоровлен! … Принцип, новый принцип, новый взгляд на дело – вот что необходимо!.. Создалась бы Россия новая, которая и старую бы возродила и воскресила со временем и ей же пути ее разъяснила. Но для всего этого нужен новый принцип и поворот».[8]

Ярче всего, поэтичнее и убедительнее эта традиция Ф.М. Достоевского продолжена поэтом-символистом К.Д. Бальмонтом. История пребывания Бальмонта в Омске в ноябре 1915 года прекрасно воссоздана в статье С.Н. Поварцова «Праздник солнца и огня»[9] О мотиве Сибири в поэзии К.Д. Бальмонта интересно писала учительница Надточий.[10]

Однако никогда не рассматривались исследователями и точки зрения продолжения и осознания традиции Достоевского очерки К.Д. Бальмонта, опубликованные в эмиграции с 1920 по 1923 гг.

К столетнему юбилею писателя (1921) был опубликован очерк «О Достоевском». Перед нами несомненно проза поэта с ее густой метафоричностью, набором символических мотивов и попыткой передать незримое, сущностное. Через образ сказочной Бабы-Яги с ее избушкой, которая «может повертываться на Запад и на Восток, смотреть своими оконцами в любую сторону света» Бальмонт возвращается к теме своей лекции «Поэзия как волшебство» (прочитанной и в Омске), для него Достоевский – поэт, «чтец человеческих душ» и одно из воплощений души народа.

«Узнав сам, много раз, величайшую боль, величайший соблазн, <…> видевшей смерть лицом к лицу, когда молодость кричала в нем и шептала всеми своими голосами, он, стоявший на эшафоте и считавший секунды, отделяющие его от казни, явленной во всем ужасе, хотя и не пришедшей внешне… страшный дар, помогающий узнавать подземные тайны и тайны верхней бездны, он, без вины томившийся годы на каторге и знавший там радость принять от бедной девочки копейку милостыни – мог ли он не знать, что есть в душах человеческих». (С.16).

«Много раз растоптанный Судьбой и узнавший, что на остриях боли так играет радуга, как она, играя, стоит на горных высях свершившейся грозы, он, говоривший с Богом и с Дьяволом в полной мере человеческого голоса <…>».

Параллели с Бенвенуто Челлини и с Коперником задают новый всемирный масштаб творчества Достоевского. Так, впервые Бальмонт указывает на двуполярность творчества великого предшественника, выделив СИЛУ, МОЩЬ, СВЕТ, которые дают Достоевскому просторы Сибири («Семицветная радуга»). В эссе 1923-го года «Гении охраняющие» К.Д. Бальмонт, определяя духовное своеобразие национального менталитета, пишет: «Каждый народ имеет своих охранителей <…> Нужно только назвать два или три, или четыре имени и их звездный свет скажет, что этот народ не умрет и душа его действенна и благородна. Гении – охранители великого царства России, временно переживающего бурю и разорванность, многочисленны, но четыре имени особенно означительны и указующи в наши дни крушения старого мира и стихийного приближения новой эпохи. <…> Эти имена – Достоевский, Толстой, Врубель и Скрябин».[11]

Симптоматично, что два имени «гениев – охранителей» связаны с Сибирью, рубежными культурным пространством, актуализирующимся в переходную эпоху крушения старого мира.

Все имена взывают к новому строительству в плане внутреннем («вдохновенное тайночтение человеческой души»). Вслед за Достоевским Бальмонт сравнивает художественное творчество со стихией («как природа зимою тоскует вьюгой и метелью о весенних цветах») [12]

«Кто читал Достоевского и способен чувствовать и мыслить, тот знает, что после прочтения двух-трех его книг человеческая душа видит новые очертания в старых предметах и совесть приобретает ту остроту, которая возникает в упорно оттачиваемом лезвии», - отмечает К.Д. Бальмонт.Продолжая традицию Достоевского, стремясь изображать незримое, сущностное, символисты выделяют как главное качество нового искусства XX века способность передавать жизнь духа, особенности психологического процесса личности.

Стоит отметить, что Бальмонт ближе всего к Достоевскому в оценке и предсказании позитивного, оздоравливающего влияния Сибири на человека и человечество.

Сибирь формирует активные цельные характеры деятелей, строителей, созидателей нового, поэтому ее роль в будущем России огромна.

Примечания:

1. Гачев Г. Национальные образы мира – М.,1988, С.379.
2. Там же. С. 393.
3. Здесь и в дальнейшем Ф.М. Достоевский Полн. собр.соч. В 30 - ти томах. Т.4, Л., 1972, С.178.
4. Полн. собр. соч. в 30 - ти томах. Т.28 кн.1 –Л., 1985, С. 172.
5. Полн. собр. соч. в 30 - ти томах. Т.4 кн.1 –Л., 1972, С. 173.
6. Там же. С.174.
7. См. от этом: Серебренников Н.В. Областники и Достоевский. Достоевский и современность. Материалы XV Международных старорусских чтений - 2000. Старая Русса, 2001. С.143-146.
8. Полн. собр. соч. в 30 - ти томах, Т.29 кн.2. Л., 1986, С. 74-75
9. Поварцов С.Н. Омская стрелка: статьи, очерки, заметки. – Омск, 2003, С. 26-31.
10. Надточий Г.Ф. Бальмонт и Достоевский. Ф.М. Достоевский и литературный процесс. Материалы Международной конференции, посвященной 185 – летию рождения Ф.М. Достоевского. 14-15 ноября 2006 года. Омск, 2007. С.43-45.
11. Бальмонт К.Д. Где мой дом? Очерки (1920 – 1923) – М., 1997. С. 24-25.
12. Там же. С.26.